Рейтинг:  5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна
 

Валерий Золотуха

Великий поход за освобождение Индии

Революционная хроника

Всё тайное однажды становится явным. Пришло время узнать самую большую и самую сокровенную тайну Великой русской революции. Она настолько невероятна, что у кого-то может вызвать сомнения. Сомневающимся придётся напомнить слова вождя революции Владимира Ильича Ленина, сказанные им накануне этих пока ещё никому не известных событий: путь на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии. Не знать о Великом походе за освобождение Индии, значит, не знать правды нашей истории.

Посвящается красноармейцам, командирам и комиссарам

Первого особого ордена Боевого Красного Знамени

революционного кавалерийского корпуса им. В.И. Ленина.

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

Глава первая

 

Индия. Штат Махараштра. Мёртвый город. 23 октября 1961 года.

 

Тучи сгустились быстро и незаметно, на мгновение всех ослепила огромная, от неба до земли, белая ветвистая молния, и с неба хлынули потоки тёплой, нагретой тропическим солнцем воды. Совместна археологическая экспедиция АН СССР и МГУ дружно выскочила из раскопочной ямы и с криками, смехом и девичьим визгом понеслась к сооружённому неподалёку навесу.

Накрывшись джутовыми циновками, сгрудились в стороне от навеса индийцы.

– Эй, идите к нам! Здесь сухо! Кам ту ас, френдс! – звонко и весело прокричала им светловолосая, с длинной толстой косой девушка в ситцевом цветастом платье.

Индийцы застенчиво улыбались в ответ, но не двигались с места.

– Хинди, руси пхай-пхай! – озорно настаивала девушка.

– Прекратите, Эра, как вам не стыдно! – рассерженно обратился к ней руководитель экспедиции членкор Олег Януариевич Ямин. – Неужели вы не понимаете, что за это их хозяин может их уволить!

Но девушка уже забыла об индийцах, она выбежала под дождь, расправила руки, как крылья, закружилась на месте и запела радостно:

Пароход белый-беленький,

Чёрный дым над трубой,

Мы по палубе бегали,

Целовались с тобой...

– Эрка, простудишься! – кричали ей из-под навеса, но она продолжала кружиться и петь, а остановилась тогда, когда кто-то спросил:

– А где же Муромцев?

– Там, где нас уже нет, - ответил кто-то, и все рассмеялись.

Девушка приложила ладони ко рту и закричала в сторону раскопочной ямы:

– Шурка!

– Муромцев! – поддержали её другие.

– Так, давайте хором, – деловито скомандовал Олег Януариевич. – Три-четыре!

– Му!!! Ром!! Цев!!

Индийцы удивленно смотрели на русских и встревожено переговаривались.

В мокрых до нитки ковбойке и брюках техасах, босой, сидел на корточках в оплывающей красной грязи Шурка Муромцев и мокрым носовым платком протирал мокрые линзы очков. За этим занятием он, щурясь, посмотрел на небо и проговорил с досадой:

– Господи, как ты мне надоел!

– Му-ром-цев! – донеслось до него сквозь шум ливня.

– И вы тоже! – прибавил Шурка.

Однако продолжать работу было невозможно. Шурка надел очки и поднялся в то мгновение, когда еще одна молния осветила все вокруг, и что-то блеснуло вдруг прямо у Шуркиных ног. Это был сабельный эфес со сломанным наискосок почти у самого основания клинком. Шурка жадно смотрел на находку.

– Великие моголы? Непохоже... – разговаривал он с собой и, перевернув эфес, замер, застыл, окаменел.

Третья молния была яркой и долгой. Она осветила прикреплённый к эфесу ярко горящий орден Боевого Красного Знамени. Грянул гром.

– Ну вот и всё... – потрясённо прошептал Шурка...

 

Селение Карахтай под Ташкентом. 19 января 1920 года.

 

В мечети было так накурено, что сизый махорочный дым, словно пуховые перины, укладывался слоями один на другой почти до самого сводчатого, расписанного орнаментом потолка. Председатель революционного суда, он же начальник штаба, бывший матрос с Авроры Артем Шведов оцепенело смотрел в зал, где стояли, сидели и лежали бойцы Первого революционного кавалерийского корпуса, сморщился вдруг, будто собрался заплакать, огромными татуированными ладонями стал по-детски тереть выедаемые дымом глаза, торопливо схватил скрученную раньше козью ножку, прикурил, глубоко затянулся и облегчённо вздохнул.

Слева от него сидел комиссар корпуса Григорий Брускин, рыжеволосый, носатый, с детским розовым румянцем на щеках. Спрятав, как гимназист, на коленях книгу, он с увлечением её читал.

Справа от председателя сидела Попова Наталья, заместитель комиссара Брускина, замком, она же секретарь суда. Полногрудая, голубоглазая, желтоволосая, стриженая. Подперев щеку рукой, она то ли задумалась о чём-то, то ли замечталась.

Брускин с усилием оторвался от книги и негромко обратился к Шведову:

– Почему встали? Кто следующий?

– Да Новик Иван, – неохотно ответил председатель суда.

– Вызывайте.

– Веди Новикова, – хмуро приказал Шведов часовому, смачно плюнул на ладонь и погасил об неё самокрутку.

Когда боковая дверь распахнулась, и важно вошёл, сложив на груди руки, подсудимый, публика оживилась и зашумела.

– Ивану Васильевичу!.. Товарищу комэску!.. Держись, Ванюха! – приветствовали подсудимого.

Иван был высок, жилист, широкоплеч. Холеные, чуть рыжеватые усы были лихо закручены к тонким и злым ноздрям. На нём не было ремня и портупеи, и потому гимнастёрка напоминала бабью рубаху, но зато высокие хромовые сапоги сияли почти зеркальным блеском.

Иван сел на табурет, не убирая рук с груди, закинул ногу на ногу и оглядел всех – насмешливо и снисходительно. Рядом, тяжело дыша, смущённо переминался часовой. На каждом его сапоге налипло не меньше чем по пуду грязи.

– Значит, так, – глухо заговорил председатель, – судим Новика... Новикова Ивана. За матершинство и рукоприкладничество. Рассказывай, Козлёнков.

Из первого ряда с готовностью поднялся щуплый, мелкий мужичишка с чёрным заплывшим глазом и охотно заговорил:

– Всё как на духу скажу, товарищи! Ругался он, ругался по матушке и по-всякому, а как я его поправил, он ка-а-ак!..

– На какие буквы ругался? – перебил его Шведов.

– На буквы? – не понимал Козлёнков.

– Ясное дело – на буквы. Или ты на весь революционный суд матюганить станешь?

Председатель почти не скрывал своей неприязни к потерпевшему.

– На буквы, значит? – кивнул Козленков и стал загибать пальцы. – На букву ведя, на букву глаголь, на букву добро было, на букву есть тоже есть, на букву живёте много, на букву хер вообще сколько раз...

После каждой буквы зал одобрительно вздыхал, вспоминая хором, и председатель затаённо улыбался в вислые усы, кивая сам себе еле заметно, подтверждая своё знание любого непечатного слова.

Когда не загнутых пальцев на руках потерпевшего не осталось, он опустил руки и прибавил расстроено:

– И это ещё... на букву ять...

Суд замер и онемел. Шведов поднял голову, чтобы кивнуть, но остановился. Улыбка под усами пропала, и в глазах возникло мгновенное смятение. Комиссар Брускин оторвался от книги и завертел, ничего не понимая, головой. Наталья зажала рот ладонью, чтобы не рассмеяться, но глаза её хохотали.

Все обратили взор к Новикову, потому что хотели знать то единственное слово, которого не знали они. Но подсудимый криво усмехнулся и отвернулся.

– Ванька Сунь тозе лугала! – выкрикнул высоко, вскакивая, китаец-кавалерист.

– А тебя на какие буквы? – устало спросил председатель.

– Сунь буква не знай! Китаёса лугала!

– Так ты и есть китаец! – высказался, пожимая плечами, комэск Колобков.

– Сунь не китаёса, Сунь – будёновса! – В подтверждение Сунь надел на голову явно великоватую будёновку. – Молда зелтозопая лугала! Хотела Сунь молда бить! Сунь безала, лецька плыгала, вода холодная целый день стояла. Ванька белег лезала, ханка пила, табак кулила!

– Так ты же, чёрт, Шарика слопал! – взорвался комэск Колобков.

Одни засмеялись, другие заругались, сплёвывая в пол. Стало очень шумно. Окончательно заинтересованный происходящим, Брускин закрыл книгу и положил на стол. "Лев Троцкий. Война и революция" – было написано на её красной обложке.

Председатель застучал кулаком по столу и закричал:

– Тих-ха! Какие будут предложения?

– Предложения? Снять его с верхов! – отозвались из первого ряда, где сидел потерпевший и такие же, как он, худосочные обозники. – Он, гад, как мимо обоза проезжает, так непременно нагайкой по спине стеганёт, не пропустит!

– Нехай пешком потопает, комэск!

– Отказаковал, будет!

– Та вы що, хлопци! Куды мы бэз Ивана? – взревел, поднимаясь во весь свой богатырский рост, комэск Ведмеденко. Круглая его рожа, рассечённая наискосок сабельным шрамом, побагровела от возмущения.

– Ничаво, не помрём небось, – отзывались обозники.

– Вин чоторех Георгиев мав! Вин у нашей казачий дывизии генерала Жигалина першим казаком був!

– Ишь ты! Вспомнила бабка, как девкой была! Молчал бы уж, галушечник!

– Так вы що, с глузду съихали? Як же бэз Ивана ляхов рубати будемо?!

– И без Новика Варшаву возьмем!

– Тих-ха! - кричал Шведов и колотил кулаком по столу, но безрезультатно: шум стоял ужасный.

И вдруг стало тихо. Из середины зала поднялся и направился к сцене, прихрамывая и покашливая, маленький щуплый человек в застёгнутой под горло шинели. На груди его в красной окантовке горели два ордена Боевого Красного Знамени. Это был командир корпуса Лапиньш. По лицу его катился пот, и одновременно его бил озноб. Он остановился и, дождавшись, когда все затаили дыхание, заговорил тихим скрипучим голосом:

– Это не есть револютионный сут. Это есть палакан. Я смотрю на этот конвоир и тумаю: потему у него на сапоках грязь, а у потсутимого – сапоки, как у белоко офитера на палу?

– Да чего тут думать, Казис Янович, все видели, как он его сюда на закорках тащил! – подсказал кто-то.

– Это не есть револютионный сут. Тистиплина катастрофитески патает. Пьянка, траки, маротерство...

– Так сидим же без дела, Казис Янович, скучно!

– Скорей бы на Варшаву!

– Скутьно? - возвысил голос комкор. – Сейтяс стелаю весело. Тля сокранения тистиплины в корпусе претлакаю комантира эскатрона Новикова – расстрелять.

– Ох! - испуганно выдохнула Наталья.

Лапиньш первым поднял руку и повернулся к сидящим напротив красноармейцам. Он смотрел на одного, другого, третьего, и никто не выдерживал взгляда его маленьких прозрачных глаз – все поочерёдно поднимали руки. Их становилось всё больше и больше. Было тихо и страшно. И вдруг кто-то засмеялся. Смех был сдавленный, но весёлый. Лапиньш заметался взглядом по залу. А смех становился громче и свободнее.

Смеялся Новиков. Не смеялся уже, хохотал.

– Ты що, Иван? – растерянно спросил его Ведмеденко и улыбнулся.

– Смешно дураку... – прокомментировал кто-то раздражённо.

Но смех штука заразная. Загыгыкал Ведмеденко, закатился Колобков, засмеялись те, кто был за Новикова, а потом и те, кто был против. Глаза Лапиньша стали белыми, рука судорожно ковыряла кобуру.

– Есть ещё одно предложение! – вскакивая, звонко выкрикнул комиссар Брускин. – Товарищ Новиков – злостный нарушитель дисциплины, и наказание, которое предлагает Казис Янович, сегодня соответствует тяжести содеянного. И если мы сейчас вынесем этот приговор, то это будет справедливый приговор, потому что наш суд сегодня – самый справедливый суд в мире. У нас заседают не какие-нибудь двенадцать паршивых присяжных, а десятижды двенадцать, присягнувших собственной кровью! Но не сегодня-завтра мировая революция огненным смерчем пронесётся по всей планете и принесёт с собой новый суд, в котором будут новые миллионы присяжных! И как бы тут не совершить нам ошибку, товарищи... Вдруг наш приговор окажется недостаточно справедлив, и тогда нас самих надо будет судить по всей строгости нового закона! Поэтому я предлагаю принять предложение товарища Лапиньша, но применить его условно, отложив дело товарища Новикова до рассмотрения его в Мировом Революционном Трибунале!

– Правильно!

– Молодец, товарищ комиссар!

– Да здравствует товарищ Брускин!

– Да здравствует мировая революция!

Предложение понравилось всем. Во-первых, потому, что смерти Новикова здесь всё же никто не желал, а во-вторых, потому, что это решение ещё на шаг приближало к мировой революции.

– Товарищ Лапиньш! – закричал, вбегая в мечеть, телеграфист, путаясь в телеграфной ленте. – Товарищ Лапиньш! Телеграмма от товарища Ленина!

 

...Индийское солнце плавно погружалось в Индийский океан. Оставляя следы на песке, шли вдоль берега членкор Ямин и Шурка Муромцев.

– Понимаете, Олег Януариевич, – говорил, задыхаясь от волнения, Шурка, – я соглашался с вами в том, что найденные мною кавалерийские шпоры и стремена остались от англичан, что пуговицы от красноармейских гимнастерок – это наша послевоенная помощь дружественному индийскому народу, но... после этой находки... Они здесь были, понимаете, были!

– Нет, их здесь не было! – убеждённо и твёрдо сказал Ямин.

– Почему?

– Потому что их не могло здесь быть!

Шурка торопливо вытащил из кармана находку, постучал пальцем по ордену.

– А это? Что это такое, Олег Януариевич?

Ямин остановился.

– Мы ведём раскопки эпохи Великих Моголов. Столько потрясающих находок! Один шлем Бабура чего стоит. Это же будет сенсация в научном мире! И только вы, Шура, один вы находите нечто подобное. Могу я вас спросить – почему?

Шурка задумчиво посмотрел вдаль. Индиец в набедренной повязке вытащил на берег лодку со спущенным парусом и, отдыхая, держась за поясницу, смотрел на них. У его ног крутилась большая чёрная собака.

– Не знаю, – тихо сказал Шурка и перевёл взгляд на Ямина. – Может быть, потому, что я ищу?

– А вы не ищите, понимаете, не ищите! Я запрещаю вам искать! – закричал вдруг Ямин.

Шурка потрясённо смотрел на него. Ямин виновато улыбнулся.

– Извините, Шура... Извините и послушайте... Вы мой любимый ученик. Уверяю – вас ждёт блестящее будущее! Если только вы забудете про всё это раз и навсегда!

Шурка посмотрел на злосчастную находку в своей руке, потом на Ямина.

– Но как я могу забыть?.. Она ведь есть...

С мальчишеским проворством Ямин вдруг выхватил эфес и с силой швырнул его в океан. Улыбнулся, глядя на потрясённого Шурку, развел руками и сказал с облегчением:

– А теперь нет.

– Что... вы... наделали?.. – пятясь к воде, зашептал Шурка.

Ямин повернулся и быстро пошёл к лагерю, по-детски подскакивая при каждом шаге от радости, остановился и сообщил, улыбаясь:

– И на всякий случай отстраняю вас от раскопок.

 

 

Москва. Кремль. 4 февраля 1920 года.

 

За длинным дубовым с зелёным суконным верхом столом сидели Шведов, Лапиньш и Брускин. Обычно розовые щёки комиссара сейчас горели от волнения кумачом. На лбу Лапиньша выступила испарина. Шведов то клал ладони на стол, то прятал их на колени.

Напротив сидели слева направо: Троцкий, Ленин и Сталин. Подавшись вперёд, в полном тревоги молчании вожди пристально взирали на простых солдат революции.

Ленин вдруг поморщился и тронул правой рукой своё левое плечо. Сталин и Троцкий взглянули на Ильича встревоженно.

– Болит, Владимир Ильич? – глухим от волнения басом спросил Шведов.

– Ничего-ничего, – успокоил Ленин и в свою очередь с озабоченностью во взгляде посмотрел на Лапиньша. – А вот как здоровье комкора?

– Не песпокойтесь, Влатимир Ильить. – Лапиньш улыбнулся, обнажив мелкие жёлтые зубы. – Путет револютия – путу и я.

– Вы совершенно правы, товарищ Лапиньш! – подхватил эту мысль Ленин. – Если ради чего и стоит жить, то только ради революции! – Он стремительно поднялся и, сунув большие пальцы в вырезы жилета под мышками, заходил взад-вперёд вдоль стола. – Начинайте вы, Лев Давыдович!

Хрустя кожаными галифе и тужуркой, Троцкий поднялся, поправил пенсне и заговорил:

– Мы не на митинге, поэтому скажу коротко: мировая революция в смертельной опасности! Если мы сегодня не нанесём удар по международному империализму, завтра будет поздно. В Европе все ждут нашего удара, и они его скоро дождутся: армия Тухачевского готова к походу на Польшу. Но не согласитесь ли вы с тем, что дом, зажжённый с двух сторон, горит быстрее? С этой целью нами – я подчеркиваю, нами, в составе трёх вождей революции, разработан сверхсекретный план военного похода на Индию...

Шведов, Лапиньш и Брускин молчали, и, казалось, не верили. Но горячо и страстно заговорил Ленин:

– Мы зажжём в Индии революционный огонь освободительного движения, и разбегающиеся английские колонизаторы на своих крысиных хвостах разнесут его по всему миру! Да, товарищи, сегодня путь на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии!

Троцкий резко повернулся к Ленину.

– Через Афганистан идти нельзя, Владимир Ильич.

– Почему? – удивился Ленин.

– Англичане однажды завязли в Афганистане, как в топком болоте, а нам нужен стремительный штурм!

Ленин согласно кивнул:

– Хорошо, на Афганистан пойдём позднее. Ваше слово, товарищ Сталин.

– В связи с особой секретностью нашего плана мы отказались от привлечения к работе бывших царских офицеров. Будете разрабатывать маршрут на ходу и действовать по обстоятельствам. Здесь, – Сталин положил ладонь на лежащую перед ним толстую кожаную папку, – мы собрали различные исторические документы по Индии. Оказывается, товарищи, ещё Павел Первый готовил поход на Индию...

– Вот видите – ещё Павел Первый! – воскликнул Ленин. – А знаете, почему это ему не удалось?

Никто не знал, но Ленин не стал томить с ответом.

– Потому что Павел Первый не был большевиком!

– В целях секретности ваш корпус расформировывается, и весь личный состав будет числиться среди пропавших без вести. Отныне вы будете называться так: Первый особый революционный кавалерийский корпус, – сообщил Троцкий, сделав ударение на слове "особый".

– Имени Ленина, – прибавил Лапиньш.

– Что? – Ленин остановился.

– Владимир Ильич, братки просят, – улыбаясь, объяснил Шведов. Взволнованный Брускин часто кивал, подтверждая.

– С вашим именем на нашем знамени мы скорее освопотим Интию, – сказал Лапиньш.

– Нет, нет и нет! – горячо воскликнул Ленин. – Не к лицу пролетарскому вождю устраивать себе при жизни кумирню!

– Это особый случай, Владимир Ильич, – сказал Троцкий.

– Я тоже так думаю, – присоединился Сталин.

Ленин молчал. Брускин улыбнулся:

– В конце концов, Владимир Ильич, наш корпус теперь секретный, и об этом никто не узнает.

Ленин рассмеялся:

– Ну, хорошо, уговорили. Но вернемся к делу.

Ленин вновь заходил взад-вперёд. Сталин сказал, раскуривая трубку:

– В целях секретности предлагаю взять с каждого бойца подписку о неразглашении тайны. Пожизненно.

– Молодец, Коба! О победах революции должны знать все, о поражениях – никто! – воскликнул Ленин. – Но мы верим в вашу победу! Когда вы начнёте в Индии, Тухачевский закончит в Польше. И мы сразу направим его армию к вам. Надо будет продержаться совсем немного. – Он улыбнулся улыбкой простой и теплой. – Ну вот и все. Вопросы есть, товарищи?

– Нет, – ответил Лапиньш.

– Нет, – ответил Шведов.

– Есть, – сказал Брускин и поднялся. – Есть у нас в корпусе командир эскадрона товарищ Новиков...

– Иван Васильевич? – перебил его Троцкий. – Прекрасно его знаю! Прирожденный воин! Я лично вручал ему почётное революционное оружие. Что с ним?

– Он от скуки стал водку пить, драться. Мы его судили и чуть не приговорили к расстрелу, а потом отложили рассмотрение дела до победы мировой революции...

– Мировая революция! – Ленин улыбнулся. – Пусть товарищ Новиков приближает её победу! И передайте ему от меня революционный привет!

 

...Сидя в тени растущего на краю села баньяна, пристроив на коленях дощечку, Шурка с воодушевлением мастерил из бумаги пилотки, кораблики и рыбок. К нему стояла очередь из полуголых, а то и совсем голых индийских детей, и, подходя к Шурке и протягивая бумагу, каждый делал заказ:

– Hat... Fish...

Из стоящей рядом Шуркиной "Спидолы" звучала сладкая индийская музыка.

Шурка быстро исполнял заказ и весело кричал по-русски:

– Следующий! Повеселей, товарищи, повеселей!

Маленький рахитичный пацан протягивал маленький ветхий листок:

– Ship.

Муромцев глянул на листок и помотал отрицательно головой.

– Ноу. Ту литл, а также ту олд, – объяснил он свой отказ.

Малец неотрывно смотрел огромными печальными глазами. Слёзы были совсем близко. Шурка поморщился.

– Ну давай! Литл шип? – спросил он, улыбнувшись.

Малец кивнул, и глаза его счастливо засияли. Шурка положил листок на дощечку и вдруг замер. Почти выцветшие от времени, там были русские буквы, русские слова.

– Что-о-о? – Шурка схватил листок, приблизил его почти вплотную к очкам и стал дрожащим от волнения голосом читать вслух: – "Вчера какой-то махатма начал рассказывать историю... История, или сказка, или анекдот заключается в том, что четыре путешественника открыли неизвестное место, окружённое глухой высокой стеной. Им очень хотелось видеть, что находится за ней, и поэтому ценой неимоверных усилий один из них забрался на стену и посмотрел внутрь. И тут же он издал крик радости и восторга и прыгнул туда. Больше его не слышали и не видели. Дальше махатма по-восточному многословно живописал точно такие же действия остальных троих. А вот концовку истории я не узнал. Снова попёрли англичане, и Новикову пришлось..."

Здесь запись обрывалась.

Шурка поднял на пацана круглые глаза.

– Вер из ю... Вер а ю... Чёрт, где ты это взял? – в нетерпении закричал он.

Малыш испуганно вздрогнул, повернулся и побежал к селу. Шурка вскочил и кинулся вдогонку. Рядом неслись остальные. Лаяли собаки, с кудахтаньем выскакивали из-под ног куры, шум и суматоха поднялись страшные. Пацан заскочил в одну из хижин, а навстречу Шурке вышла крупная, насупленная, очень смуглая женщина. И Шурка стал извиняться и показывать ей листок, объясняя, путая слова английские и русские. Она поняла, и сведённые к переносице брови расправились.

– My big san knows... He is fishing now, – сказала она.

Удочка была воткнута в землю. Подросток-индиец лежал на песке и бесстыже разглядывал Марианну Вертинскую в декольте на обложке журнала "Советский экран". Услышав шум, а потом увидев толпу, он спешно закопал журнал в песок и поднялся, готовый дать дёру. От толпы отделился Шурка. В одной руке его был тот листок, в другой – выключенная Спидола. Шурка подошёл и молча протянул листок. Подросток всё понял, подумал и посмотрел в ответ на радиоприёиник...

 

...Комиссар Брускин оглянулся. Комкор Лапиньш верхом объезжал выстроенный в каре корпус. Играл духовой оркестр. А из оконца глинобитного сараюшка, служащего тюрьмой, доносился богатырский храп. Запор на дощатой двери был закрыт на веточку от хлопкового куста.

Часовой отсутствовал.

Брускин вошёл. На низком, заваленном хлопком топчане спал, разметавшись, Иван Новиков. На стене были отмечены палочками проведённые в тюрьме дни.

Брускин кашлянул негромко в кулак.

Иван спал.

Брускин кашлянул громче.

Новиков не реагировал.

Брускин кашлянул так громко, как только мог, но кашель вдруг стал бить его всерьёз. Когда Григорий Наумович справился с кашлем, вытер выступивший на лбу пот и выбитые слезы, то увидел, что Новиков уже сидит на топчане и даже скручивает самокрутку.

– Вернулись? – спросил Иван глухим со сна голосом.

– Вернулись, – кивнул Брускин.

И Новиков тоже кивнул:

– А я слышу – оркестр, значит, думаю, вернулись.

– Я пришел вам сказать, что вы свободны. Вы свободны, товарищ Новиков! – воскликнул Брускин с пафосом, но не удержался от улыбки. Новиков закурил, выпустил дым, посмотрел на свои отметины на стене и мотнул головой удивлённо.

– Не ждал я, что так быстро... Значит, уже победила?

– Кто? – спросил, склонив голову, Брускин.

– Мировая революция...

– Пока нет...

– А как же? – Иван непонимающе развёл руками.

– Но скоро обязательно победит.

– А как же – свободен? – недоумевал Иван.

– За вас ходатайствовал один человек.

Брускин загадочно улыбнулся. Иван в ответ улыбнулся недоверчиво:

– Разве ж есть такой человек, кого бы Лапиньш послушался?

– Есть.

– Кто ж такой, не знаю...

– Владимир... Ильич... Ленин...

– Не бреши! – Новиков глянул строго.

Брускин посмотрел искренне и серьезно.

– Честное большевистское!

И Новиков вскочил, подошёл к комиссару почти вплотную и зашептал в лицо:

– Как он сказал?

– Передайте мой революционный привет товарищу Новикову, – процитировал Брускин.

Новиков быстро отошёл к оконцу, глубоко затянулся, выпуская дым.

– Мы идем на Индию! – задохнувшись от волнения, сообщил Брускин.

– На Индию так на Индию, хоть к чёрту на рога, – согласился Иван.

– Ур-ра!! Ур-ра!! Ур-ра!! – разнеслось по округе: корпус приветствовал известие о новом походе. Новиков выскочил во двор, расправил с хрустом плечи, вдохнул полными лёгкими свежего весеннего воздуха и сжал зубы и кулаки, не зная, куда девать свою радостную беспредельную силу. Мимо скакала на белой кобыле Наталья.

– Наталья! – взревел, раздувая ноздри, Новиков.

Наталья осадила лошадь так, что та встала на дыбки и заржала. Наталья улыбнулась во весь рот и звонко прокричала:

– Эй, условно расстрелянный! На Индию пойдём?

 

...Эра стояла откинувшись, прислонясь спиной к наклоненной пальме. Шурка навалился на неё и целовал.

– Не надо, – просила Эра, громко и прерывисто дыша, и прижимала к себе Шурку крепче. Глаза её были закрыты, а Шуркины, наоборот, широко открыты. В стёклах его очков отражался огонь костра. Оттуда доносилась дружная и озорная песня:

Когда же помрёшь ты, милый мой дедочек?

Ой, когда помрешь ты, сизый голубочек?

Во середу, бабка, во середу, Любка,

Во середу, ты моя сизая голубка.

– Не на-адо... – страстно шептала Эра.

– Хорошо, – охотно согласился Шурка и с усилием высвободился из объятия.

На кого оставишь, милый мой дедочек?

На кого оставишь, сизый голубочек?

На деверя, бабка, на деверя, Любка,

На деверя, ты моя сизая голубка!

– Знаешь, я сейчас смотрю – и вижу их, – глядя на костёр, сказал Шурка.

– Кого?

– Наших. Может быть, они вот так же сидели здесь у костра и пели... Может быть, даже эту самую песню.

Эра громко вздохнула, открыла глаза и выпрямилась. Во взгляде её на Шурку была досада и даже раздражение.

– У тебя маниакально-депрессивное состояние, ты не находишь?

Шурка не обиделся, он, кажется, даже не услышал.

– Понимаешь, Эра, это какое-то недоразумение... Гигантское недоразумение. Трагическое недоразумение! Это должны знать все, а... не знает никто...

– Ты всё это выдумал, Муромцев, выдумал! – закричала Эра.

– Выдумал?! – с ликованием в голосе спросил Шурка. Озорная песня у костра вдруг сбилась и пропала, а вместо неё донесся строгий начальнический голос Ямина. Шурка и Эра прислушались.

Едем мы, друзья,

В дальние края!

Станем новосёлами

И ты, и я! - громко запели у костра новую песню.

– Выдумал... – прошептал Шурка. – Эрка, скажи, ты умеешь хранить тайны?

– Конечно, – с готовностью ответила Эра.

– Дай слово, что не расскажешь никому... Даже под пыткой!

– Честное комсомольское! – Она смотрела в Шуркины глаза прямо и искренне.

Шурка вытащил из-под ковбойки завёрнутую в целлофан тетрадь.

– Это дневник. Его вёл во время похода комиссар Григорий Брускин. – Шурка осторожно переворачивал ветхие странички. – Вот! Они здесь были! Именно здесь, в Мёртвом городе. Видишь? "23 февр. 1923года. Мертвый город. Сегодня самый счастливый день в моей жизни. Только не знаю, поймет ли меня Новиков"...

– А кто такой Новиков? – шёпотом спросила Эра.

– Не знаю. Пока не знаю. Но он здесь часто упоминается. И ещё – Наталья. Мне кажется, он её любил.

– Новиков?

– Брускин. А может, и Новиков... А вот смотри: Сталин – это Ленин в Индии. Что это значит? Я не понимаю! А вот даже рисунок.

Во всю страницу было нарисовано развевающееся красное знамя.

– "31 декабря 1925 года. Они нас не замечают. Теперь заметят".

Эра заворожено переворачивала страницы и остановилась ещё на одном рисунке.

– А это что?

– Понятия не имею...

– А я знаю. Это женщина, – уверенно сказала Эра.

– Женщина?

– Да. Голая и к тому же беременная. На девятом месяце наверняка, видишь, живот какой большой? Ой, Шурка, как интересно! У меня мурашки по спине бегут. Давай покажем Олегу Януариевичу!

Шурка испуганно закрыл тетрадь.

– Ни в коем случае! Он узнает это вместе со всеми!

– С кем со всеми?

– Со всей нашей страной... Со всем народом... Со всем человечеством!

Песня у костра кончилась.

– Муромцев! – закричали оттуда. – Му! Ром! Цев!

Шурка посмотрел на Эру, взял её за руку.

– Слушай, Эрка, ты можешь спрятать дневник у себя? Но чтобы никто-никто!

– Конечно, – искренне и уверенно ответила Эра...

 

Селение Карахтай под Ташкентом. 21 марта 1920 года.

 

...Кавалеристы вольготно расселись и улеглись на зелёной траве под цветущими персиковыми деревьями. Курили, болтали, смеялись, смотрели в голубое небо. Под одним из деревьев расположилась Наталья. Её ноги были укрыты красным знаменем с названием корпуса. Золотыми нитками она прибавляла к нему имя Ленина.

За накрытым кумачом столом сидел Брускин. Рядом стояли дед и внук Государевы, похожие друг на друга, благообразные. Дед держал в руках жёлтые пергаментные листы. Брускин улыбнулся ему и кивнул.

– Се написах своё грешное хожение за три моря, – торжественно и протяжно, как на церковной службе, стал читать дед Государев. – Поидох от Спаса святаго златоверхаго и се его милостью, от государя своего от великаго князя Михаила Борисовича Тверьскаго и от владыки Генадь Тверьскаго и Бориса Захарьича и поидох вниз Волгою и приидох в Монастырь Колязин ко святеи Троицы живоначальной и к святым мученикам Борису и Глебу; и у игумена благословив у Макарья и у святыя братьи.

– Чего-то ты буровишь, Тимофеич, вроде по-нашему, а непонятно! – крикнул Новиков недовольно.

– Ты про Индию давай, не в церкви, слава богу, – поддержал Ивана комэск Колобков.

– Тише, товарищи, сейчас будет перевод, – объяснил Брускин.

И, заглядывая в лист, волнуясь, стал переводить Государев-внук...

 

...Была ночь. Шурка и подросток-индиец быстро шли вдоль берега к скалам. Шуркина "Спидола" В руке подростка гремела на всю громкость американским рок-н-роллом. Шурка светил себе под ноги фонариком-жучком. Индиец выключил приёмник и повернулся.

– He had a dog. Black dog, – сообщил он важно.

Шурка кивнул...

 

- …И есть тут Индийская страна, и люди все нагие: голова не покрыта, груди голы, волосы в одну косу плетены. Все ходят брюхаты, детей родят каждый год, и детей у них много. Мужи и жены все нагие и все чёрные. В Индийской земле гости останавливаются на подворьях, и кушанья для них варят государыни и спят с гостями...

Государев-внук замолк вдруг и покраснел как маков цвет. Слушающим же, наоборот, понравилось, зашумели кавалеристы, загоготали, хлопая друг друга по плечам. Новиков крутил усы и посматривал на Наталью. Она же продолжала вышивать, делая вид, что ничегошеньки не слышит. Брускин кинул на неё смущённый взгляд и нахмурился.

– Тише, товарищи! – потребовал он строго. – Не забывайте, что писал это человек тёмный, отсталый, несознательный! И когда писал – пятьсот лет назад!..

 

...Подросток-индиец остановился у небольшого отверстия в скале и указал на него пальцем:

– Here.

– Хи ливд хиа? – спросил Шурка недоверчиво.

– Yes.

Шурка двинулся к отверстию, но индиец преградил путь.

– Watch, – напомнил он.

– Ах да, извини, сорри. Плиз... – смутился Шурка, торопливо снял с руки и отдал свои часы...

 

...Кавалеристы слушали в молчании, некоторые даже открыв рот.

– Есть в том Аянде птица гукук, летает ночью и кричит кук-кук, на которую хоромину она сядет, то тот человек умрёт; а кто захочет её убить, тогда у неё изо рта огонь выйдет. Обезьяны живут в лесу, и есть у них князь обезьянский, ходит со своей ратью. И если их кто тронет, тогда они жалуются князю своему и они, напав на город, дворы разрушают и людей побивают.

– Это что ж, мы с обезьянами там воевать будем? – удивленно и растерянно высказался один из слушателей.

– Не с обезьянами, а с англичанами, голова два уха, – поправил другой.

 

...Согнувшись, Шурка стоял посреди небольшой пещеры. Напряжённо гудел фонарик-жучок в его руке. У стены был устроен топчан из камней и кучи высохших водорослей. Столом и стулом обитателю пещеры служили плоские камни. У другой стены был выложен из камней очаг – над ним в скале сквозило отверстие. Над топчаном углем были отмечены палочками прожитые здесь дни. Шурка опустился на колени, стал шарить рукой по полу, но ничего не нашёл. Тогда он подполз к очагу, запустил ладонь в кучу пепла и обнаружил в нём маленький бумажный комок.

Шурка осторожно развернул его. Это была вырезанная из газеты фотография Мавзолея Ленина. Но вместо имени вождя кто-то накорябал на нём карандашом: "ШИШКИН".

 

...И в том Джумере хан взял у меня жеребца. Узнав, что я не мусульманин, а русский, он сказал: И жеребца отдам, и тысячу золотых дам, только прими веру нашу Мухаммедову, если не примешь нашей магометанской веры, то и жеребца возьму, и тысячу золотых с твоей головы возьму. И учинил мне срок 4 дня, в пост Богородицы на Спасов день. И Господь Бог смилостивился на свой честной праздник, не оставил своей милости от меня, грешного, и не повелел мне погибнуть в Джумере с нечестивыми. В канун Спасова дня приехал хорасанец Ходжа Мухаммед, и я бил ему челом, чтобы попросил обо мне. И он ездил к хану в город и упросил его, чтобы меня в веру не обращали; он и жеребца моего у него взял. Таково Господне чудо на Спасов день. Вот, братья русские христиане, тот оставь свою веру на Руси и призвав Мухаммедову, иди в индостанскую землю.

Слушатели молчали.

– Ничто, – спокойно прореагировал на это комэск Колобков. – У меня в эскадроне татар да башкир чуть не половина. Ежели чего – в обиду не дадут. Правду говорю, Мустафа?

Засмеялись, загоготали кавалеристы...

 

Шиш-кин, прочитал Шурка по слогам и вдруг услышал голос Эры:

– Шура, ты здесь?

– Здесь! – обрадованно откликнулся Шурка. – Как ты меня нашла? – Он вылез на четвереньках из пещеры. – Представляешь, Эрка, что я тут откопал...

Он выпрямился и запнулся. Рядом с улыбающейся Эрой стоял улыбающийся Ямин. А чуть поодаль слева и справа стояли два крепких, похожих друг на друга молодых человека в чёрных костюмах и белых сорочках с узкими чёрными галстуками. Эти не улыбались.

– Познакомьтесь, Шура, наши товарищи из посольства, – ласковым голосом представил их Ямин.

– А что вы там нашли, Шура?

Шурка всё понял.

Он торопливо сунул найденный листок в рот и стал часто-часто его жевать.

Молодые люди кинулись к нему с двух сторон, но Шурка успел сделать судорожно глотательное движение и победно улыбнулся...

...Брускин стоял на табурете и говорил яростно и страстно. Никто из бойцов уже не сидел и не лежал, но все стояли, внимая своему любимому комиссару.

– Индия – такая же бедная страна, как Россия, только в России поработители были свои, а там, кроме своих, ещё и чужие – англичане. Сто тысяч англичан держат в рабстве триста миллионов индусов. Мы должны освободить их из этого рабства!

– Освободим! Разобьем англичанку! Даёшь Индию! – снедаемые счастливым нетерпением, кричали бойцы Первого особого революционного кавалерийского корпуса имени Ленина.

 

...Наш самолёт ИЛ-18 совершает рейс по маршруту Дели - Москва, – хрипло объявила невидимая стюардесса и перешла на плохой английский.

Шурка не слышал. Он изменился, осунулся, даже постарел. Печальными страдающими глазами он смотрел не моргая перед собой. Рядом с ним сидел один из тех товарищей из посольства. Он дремал, а может, делал вид, что дремлет. Его левая рука и правая рука Шурки лежали на подлокотнике рядом. Их соединяла тускло поблескивающая цепочка наручника. Сзади сидел второй товарищ из посольства и читал "Правду".

Шурка не слышал объявления стюардессы, потому что слушал другое - внимательно и напряженно. Сквозь натужное волнообразное гудение самолётных моторов пробивалась песня – кавалерийский походный марш, исполняемый одновременно тысячами лужёных глоток, песня простая, счастливая и понятная, как правда:

Мы красные кавалеристы, и про нас

Былинники речистые ведут рассказ...

Шурка осторожно приподнялся на сидении и, стоя на полусогнутых, посмотрел сквозь стекло иллюминатора вниз. Там лежали белые Гималаи. А в распадке тянулись чёрной вереницей люди. Они шли в сторону, обратную той, куда сейчас летел Шурка, они шли на юг, они шли – в Индию...

 

Глава вторая

 

Они шли быстро, огибая населённые пункты и не вступая ни с кем в контакт. О том, что корпус в двенадцать тысяч двести пятьдесят сабель, не считая другой, сопутствующей кавалерии живой силы и техники, уже пересёк границу Индии и упорно движется на юг, ещё не знали даже в Кремле.

 

Густое синее небо, голубой снег, зелёный рифлёный лёд. Среди гряды покрытых вечным снегом вершин выделялась одна – её пик растворялся в невидимой вышине на фоне маленького, но ослепляюще белого солнца. В шинелях, в будёновках с застёгнутыми клапанами, на укрытых попонами лошадях сидели изрядно замёрзшие, красноносые комиссар Брускин и бывший комэск Новиков. Рукой в вязаной шерстяной варежке комиссар указывал на горы и увлечённо рассказывал:

– Эта группа гор называется Кадринатх-Бадринатх. Там берёт свое начало великий Ганг. А это знаменитая гора Нандадеви...

– Манда деви? – удивился Новиков, дуя на свои красные, как лапы гуся, ладони.

– Нандадеви, – поморщилс Брускин. – Её вершина видна из любой точки Индии. Между прочим, существуют свидетельства, что в её пещерах скрывается людоедское племя хетти, живущее ещё в каменном веке. Разумеется, это не более чем миф.

Новик смотрел на комиссара с бесконечным уважением.

– Гляжу я на тебя, Григорий Наумович, и диву даюсь! Вроде голова не такая большая... И как это в ней все помещается!

Брускин смущённо усмехнулся:

– В гимназии моим любимым предметом была география. Думаю, если бы я не стал революционером, то наверняка был бы географом, путешественником. В этих профессиях много общего. И те и другие – первопроходцы! Вы не находите, товарищ Новиков?

– Да я в этом ни хрена не понимаю! – искренне признался Новик. – Вот ты мне сейчас говорил-говорил, а я уже ни-чего-шеньки не помню! Я, Григорь Наумыч, страсть как учиться не любил. Мне легче руку себе отрубить, чем слово какое написать...

Брускин нахмурился.

– Это плохо! Учиться надо, Иван Васильевич. Учиться, учиться и учиться... Вот освободим Индию – и засажу я вас за парту.

Новик проводил внимательным мужским взглядом сидящую верхом на белой кобыле Наталью.

– Освободить-то мы её освободим, да только прежде яйца б не поморозить... А то и останется тогда – учиться и учиться, – задумчиво проговорил Иван.

Брускин вновь поморщился и, решив сменить тему, указал на другую вершину.

– А это...

Но вдруг Новиков обеими руками выбил из седла комиссара и сам полетел следом в девственно белый снег. В следующее мгновение кусок синего льда там, где только что была голова Брускина, вдруг взорвался фейерверком, и прощально визгнула улетающая от рикошета пуля. И только потом прозвучал звук выстрела, он рос, множился, гуляя эхом среди гор, и красноармейцы стали крутить головами, высматривая, откуда стреляли, а главное – в кого.

Осаженная на всем скаку белая кобыла остановилась рядом. Наталья хотела соскочить, но зацепилась сапогом за стремя и полетела в снег до кучи, и теперь они барахтались в снегу втроем.

– Живы? Оба живы? – спрашивала Наталья.

– А что? Что такое? – крутил головой ничего не понявший Брускин.

– Стреляли в тебя, Григорь Наумыч, – объяснил, поднимаясь, Иван. – Аккурат с твоего умного котелка крышку бы и сняли.

– А как же вы поняли, что в меня? – На лице комиссара совсем не было страха, было одно удивление.

– Выстрел-то я увидел. Во-он там. А что в тебя – почуял, – объяснил Иван.

– Шесть человек сегодня, – со вздохом сказала Наталья, помогая Брускину подняться.

– Ишь ты, как за комиссаром ухаживаешь, – щурясь насмешливо, прокомментировал Иван.

Наталья хотела что-то ответить, но замерла. У одного из кавалеристов вдруг слетела с головы и полетела кувырком будёновка, плотно наполненная чем-то розовым. Сам верховой стал валиться набок и упал в снег лицом.

И только потом услышали выстрел.

– А вот и седьмой, – мрачно сказал Брускин.

– Ох поймаю я того стрелка, распанахаю его от темечка до самого копчика, – играя желваками, пообещал Иван.

 

…Мерцали угли в очаге, устроенном посреди горского домика, в котором спали на полу вповалку красноармейцы и страшно, будто соревнуясь, храпели. Иван не спал. Он прикурил самокрутку и поднёс горящую спичку к розовой палочке благовоний у домашнего алтаря. Палочка загорелась и задымила, осветив местного бога. Бог был небольшой, медный, голый – мальчик-подросток с монголоидным типом лица. Иван внимательно смотрел на него.

Сидящий рядом повёл носом и открыл глаза.

– Ну и вонь. Ты чего не спишь, Иван?

– Храпите, черти, – объяснил Иван, не отводя взгляда от бога.

– Гляди, барин, – пробурчал красноармеец и повернулся на другой бок.

В приоткрывшуюся дверь втиснулся часовой с винтовкой.

– Новик, ты здесь, что ль? – спросил он громко.

– Не ори, народ разбудишь, – отозвался Иван.

– Тебя Лапиньш вызывает, срочно!

Иван не двигался, продолжая курить, и всё смотрел на медную фигурку.

– Слышь, что ль, срочно!

– Я ему нужен, вот пусть и подождёт... – проворчал Иван и стал подниматься.

Над самым большим из домов повис в безветрии красный флаг. Это был местный храм. Алтарь здесь был большим и бог, тот самый мальчик из меди, тоже большим, в человеческий рост. Вокруг него и расположились отцы-командиры.

– Що це за чоловики? – возмущенно кричал Ведмеденко. – Хочь бы побачити... В мэнэ у эскадрони троих вже повбывало...

– У артиллеристов шестнадцать человек убили, – мрачно сказал начштаба Шведов.

– Да три пушки вместе с лошадьми в пропасть ухнули, – прибавил командир артполка пучеглазый Михей Зюзин.

– Мы поставлены в дурацкое положение, когда совершенно невозможно вести агитационную и пропагандистскую работу, – возбужденно зачастил Брускин. – Мы их ищем, мы оставляем им в каждом селении агитлитературу и продукты, а в ответ – стреляют, стреляют, стреляют!

– А что скажет товарищ Курочкин? – спросил лежащий на спине бледный Лапиньш.

Все посмотрели на усатого, в кожаном шлеме авиатора.

– Ежели мотор заведётся, то взлететь я, конечно, взлечу. – Курочкин был очень серьёзен. – С горочки столкнуть – и аэроплан на крыло встанет. Увижу их сверху, могу. Могу и бомбу бросить. Ну а сесть, извините, некуда...

– Красноармеец Новиков по вашему приказанию явился, – доложил Новиков, пристально и серьезно глядя в глаза Лапиньша. Тот криво, одной половинкой рта улыбнулся.

– Скажите, красноармеетс Новиков, потему вы смеялись токта, на суте?

Иван улыбнулся.

– Смешно стало. Думаю, как это вы меня расстреляете, если мне до ста одного года суждено прожить и своей смертью помереть.

Все удивленно посмотрели на Новика.

– Это что еще за предрассудки, Иван Васильевич? – добродушно спросил Брускин.

– А мне бабка-повитуха, когда я двенадцатым, последним из мамки выскочил, сразу про то сказала.

– Вы это помните? – Лапиньш даже приподнял голову.

– То-то и оно что помню. Да я сперва и сам не верил, а потом, как германцы меня стреляли, да не застрелили, а потом белые – и тоже никак... Вот мне и смешно стало...

– Скажите спасипо комиссару, – жёстко сказал Лапиньш.

Иван кивнул:

– Вот я и говорю, конфуз бы случился...

– Новиков! – оборвал его Лапиньш. – Нато взять языка. Токко, кто стреляет. Возьмёте – полутите эскатрон снова. Сможете?

– Ясное дело, смогу, – уверенно ответил Иван.

– Перите сепе кого хотите...

– Да никого мне не надо...

– Потему?

Иван улыбнулся лукаво:

– А я славой не люблю делиться.

Все, кроме Лапиньша, засмеялись. Останавливая их, Иван сказал деловито:

– Значит, как этот гад стрельнёт, бейте со всех стволов, чтоб шуму больше было. Только чтоб без артиллерии, понял, Михей?..

Возвращаясь к себе, Иван встретил Наталью. Она шла по натоптанной хрупкой тропке.

– Чего не спится, замком? – весело спросил Иван.

– Не спится, – отозвалась Наталья.

– У комиссара рукавички хороши – уже не ты ль связала? – приближаясь вплотную, спросил Иван.

– Я... – тихо и смущенно ответила Наталья.

– Мне б связала. А то завтра языка пойду брать, отморожу руки – и не обнять тебя потом... – Иван прихватил Наталью за талию и притягивал к себе.

– Тебе вязала... – прошептала Наталья, не поднимая глаз.

– А ему отдала?.. Ну и ладно, не нужны они мне, это я так...

– Ты там поберегись, Иван Васильевич...

– А ты поцелуй, тогда поберегусь, – пообещал Иван, ища своим лицом её лицо, но Наталья вывернулась и побежала к одному из домишек. Иван удовлетворённо смотрел ей вслед.

– Эх, Наталья, нам бы только до тёплых земель добраться. А то, боюсь, простужу тебя на снегу... – сказал он негромко и очень серьёзно.

 

…Иван дышал часто и сипло, как привязанный к телеге старый цыганский пёс в конце долгого перехода, и был мокрым, как церковная мышь, выбравшаяся на край купели, в которую свалилась по неосторожности. Он сделал ещё три шага вверх и ткнулся обессилено лицом в снег...

Внизу, в ущелье, вытянулась медленна колонна. Иван лежал за камнем и разглядывал своих в бинокль. Ехали верхом рядом Брускин и Наталья. Он что-то говорил ей быстро, рассказывал, а она рассеянно слушала и посматривала вверх, на горы. Иван вздохнул.

Выстрел прозвучал, как всегда, неожиданно. Новик завертел головой и всё же успел увидеть лёгкий дымок, поднимающийся из-за камня слева и ниже.

– Что, забыли, черти! – процедил Иван сквозь зубы, и тут же снизу стали часто бить винтовки, а чуть позже зататакали и пулеметы. Новик улыбнулся, подоткнул полы шинели под ремень и, придерживая шашку, побежал туда – вниз и влево.

В свисте летящих над головой пуль Иван вдруг услышал знакомый звук ввинчивающегося в воздух снаряда, упал на камни и прикрыл голову руками. Снаряд разорвался выше, Ивана присыпало каменной крошкой, а когда он приподнял голову, какой-то припоздалый камешек больно тюкнул его в макушку.

– Михей, гад, убью! – в бешенстве пообещал Иван...

Когда стрельба прекратилась, Иван приложил к глазам бинокль и скоро нашёл того, кого искал. Он был совсем близко. Стрелок засыпал из рожка порох в длинный ствол старого кремневого ружья и опустил в него большую круглую пулю... Он уже выцелил кого-то внизу, но сделать выстрел не успел. Что было сил Иван перетянул его нагайкой вдоль спины и выкрикнул зло и торжествующе:

– А-а, суч-чонок!

От неожиданности и резкой боли стрелок прогнулся и перевернулся на спину. Это был мальчик со смуглой кожей и монголоидным типом лица.

– Хай ме бхарата пули! – крикнул он неожиданно для своего положения властно. – Хай ме бхарата пули! – ещё раз торжественно выпалил он и даже топнул ногой.

 

…Комэск Ведмеденко почесал могучий загривок и заговорил задумчиво:

– Що це таке хай, то я разумею... Пули, воны пули и е... А що це такемебхарата?

– Значит, думаешь, Микола, хлопчик не хохол? – спросил его усмешливо комэск Колобков. Ведмеденко ещё раз пристально вгляделся в лицо незнакомца и, махнув рукой, подытожил:

– Та ни!..

Командиры захохотали. Не смеялись лишь Лапиньш и Новиков. Иван смотрел на пацана внимательно и удивленно.

– А между прочим, товарищ Ведмеденко не так уж и не прав, – заговорил, вставая и протирая очки, Брускин. – Все языки мира делятся на группы и подгруппы. Так вот, я специально подсчитывал, в нашем корпусе присутствуют представители всех групп и почти всех подгрупп. Этим мы, кстати, опровергаем известный библейский миф о неудачном строительстве Вавилонской башни...

– Претложения, товарищ Прускин, – прервал его Лапиньш.

– Предложение моё простое, Казис Янович. Собрать всех представителей языковых групп и подгрупп, и пусть они послушают этого туземца. Что касается меня, то, хотя я совсем не знаю идиша, могу со всей ответственностью заявить, что его язык не принадлежит ни к семитской группе языков, ни к германской. А что можете сказать вы, Казис Янович, как носитель латышского языка?

Лапиньш посмотрел на туземца.

– Кад таве вялняс гребту, – сказал он и отвернулся.

 

…Длинной вереницей стоял кавалерийский интернационал: чех, венгр, эстонец, карел, финн, молдаванин, киргиз, казах, удмурт, грузин, лезгин и, как стали говорить позже, многие-многие другие. Каждый поочерёдно подходил к юному стрелку, выслушивал одну и ту же его фразу и мотал отрицательно головой.

Китаец Сунь слушать не стал, а, глядя в упор, стал задавать вопросы по-китайски, но вдруг стрелок резко ударил его ладонью по щеке. Сунь закрыл ладонями лицо и заплакал. Презрительно глянув на него, стрелок отвернулся.

Вновь собрались отцы командиры.

– Если опираться на платформу революционного процесса, то мы должны помиловать его и взять с собой, – говорил Брускин. – С точки зрения ортодоксального христианства, к примеру, дохристианские язычники были безгрешны, так как они не могли ещё знать истинной, по мнению христиан, веры. Может быть, он стрелял в нас не как в красных, а как в белых?

– А як же стяг? – развёл руками Ведмеденко. – Чи вин нэ бачив, що стяг чорвоний?

Новиков сосредоточенно молчал и всё переводил взгляд с лица пацана на лицо медного бога. Они были похожи как две капли воды. И пропорции тела, и осанка, и медный бубенчик на шее.

– Взять его с собой мы не можем, – задумчиво заговорил Шведов. – Братки его в первом же бою уконтрапупят. Если сегодня ночью не придушат.

– Хай ме бхарата пули, – встревоженно напомнил о себе подросток.

– Вот тебе и пули, – вздохнул Шведов. – Дитя ведь ещё... Может, оставим его здесь завтра, а сами дальше пойдём?

– Он упил тватцать тевять наших поевых товарищей, вы запыли это? – спросил свистящим шёпотом Лапиньш.

Все опустили глаза.

И вдруг глухо и тяжело ухнуло что-то в глубине гор, будто шевельнулось там их великое сердце.

Ночью Иван нашёл в одном из домов спящего комиссара и с силой потряс его за плечо.

– Что? – спросонок вертел головой Брускин.

– Слушай, Григорь Наумыч! – зашептал Новик. – Места себе не нахожу, крутит всё в груди у меня. Нельзя того пацана казнить!

Брускин потер лицо ладонью.

– Почему?

– Почему – не знаю, а что нельзя – знаю точно!

– Казнить... нельзя... помиловать... – задумчиво проговорил комиссар.

– Тебе не казалось, Григорь Наумыч, что ты его где-то уже видел? – с горящими глазами шептал Иван.

– Да, казалось, но я подумал, что это обычное дежа-вю. – А что, вам тоже?

– Знаешь, где ты его видел? Вот он! – Иван торопливо зажёг спичку и поднес её к лицу медного бога.

– Да, пожалуй, похож, – согласился Брускин.

– Да не похож, а он сам и есть! Я уж все гляделки проглядел! Он бог ихний! Понимаешь, какое дело? Я как думаю... Он всех своих прогнал, спрятал выше ли, ниже ли, хрен их знает, а сам решил нас наказать за то, что мы в его владения без спросу зашли, понимаешь?

– Версия вполне убедительная. Горные народы часто выбирают себе живых богов. Тот же тибетский далай-лама... Но разве это что-нибудь меняет?

Новиков растерялся.

– Да как же... Бог как-никак!

Брускин покачал головой.

– Какая у вас всё-таки каша в голове, Иван Васильевич! В борьбе с религией наши враги не верующие, а боги, тем более если они – живые.

На рассвете перед выходом состоялась казнь. Петлю приладили на брусе, торчащем из стены храма рядом с небольшим медным колоколом.

– По закону революционного времени за контрреволюционную деятельность гражданин Хайме Бхарата Пули приговаривается к смертной казни через повешение. Приговор осуществить немедленно, – громко прочитал по бумажке комиссар артполка.

– Хай ме бхарата пули! – звонко крикнул мальчик, глядя в небо.

Командир артполка Михей Зюзин ловко и привычно выбил из-под ног приговорённого пустой снарядный ящик. Бог дрыгнул ногами, пытаясь ухватиться руками за верёвку над головой, сильно качнулся, ударился лбом о колокол и тут же послушно опустил руки и испустил дух. Глухой медный звон заметался по ущелью и, успокаиваясь, стал подниматься к небу.

 

Москва. Кремль. 13 июня 1920 года.

 

Ленин сидел в глубоком кожаном, в белом полотняном чехле кресле и что-то быстро и увлечённо писал, пристроив на колене блокнот. Ему не мешал стрекот телеграфного аппарата, стоящего рядом на стуле. Выползающую из аппарата ленту принимал телеграфист – атлетически сложенный красноармеец в гимнастёрке, галифе и ботинках с обмотками – и громко вслух читал:

– "Лондон. Как передает агентство Рейтер из Индии..."

Ленин тут же оторвался от работы, поднял голову, внимательно вслушиваясь в каждое слово.

– "…В индийских Гималаях произошло самое сильное за последние пятьдесят лет землетрясение. По подсчётам английских специалистов, это ужасное стихийное бедствие унесло не менее ста тысяч человеческих жизней".

С громким шлепком упал вдруг на пол блокнот и покатилась ручка. Телеграфист оторвал взгляд от ленты. Ленин лежал в кресле неподвижно, глаза его были закрыты.

– Владимир Ильич, – негромко позвал его телеграфист. Ленин никак не прореагировал.

– Надежда Константиновна! – закричал телеграфист.

 

Вопреки утверждениям вчерашних и сегодняшних историков, первый удар случился с Лениным не в двадцать втором, а раньше – в двадцатом году.

 

…Вечером, когда вошли в очередное безмолвное и безлюдное селение и уже начали спешиваться, Иван поднял голову и посмотрел на вершину Нандадеви. Всегда четко вычерченная на фоне оранжевого вечернего неба, сейчас она казалась смазанной. Иван зажмурил глаза, открыл и вновь взглянул на Нандадеви. Она вибрировала.

И тут же вдруг разом заржали лошади, понеслись по улице овцы, куры и собаки. Земля вдруг застонала глухо и качнулась так, что Иван с трудом удержался в седле, даже выпустил поводья. И лошадь сама понесла его туда, куда бежала и летела со страшным шумом местная живность.

Ничего не понимая, красноармейцы откровенно запаниковали. Особенно худо было тем, кто уже спешился, потому что лошади ускакали без них.

Иван успел увидеть Наталью: она испуганно взирала на безумеющих от страха мужчин. Раздирая лошадиный рот загубником, Иван остановился, подхватил Наталью, бросил её, как вор, поперек лошадиной спины и отпустил поводья.

С гор скатывалась лавина снега и камней, плоские домики селения вдруг закачались и стали разваливаться. Люди все вместе кричали громче и страшнее, чем гудела, раскалываясь, земля, являя бездонную преисподнюю.

 

Сегодня, когда мистика подменяет собой не только науку, но и элементарный здравый смысл, наверняка найдутся те, кто попытается связать казнь гималайского бога с последовавшим затем стихийным бедствием. Мы имеем множество доводов, не оставляющих камня на камне от подобных умопостроений, но прибегнем лишь к одному из них. гималайское землетрясение 1920 года было отголоском знаменитого, гораздо более страшного андского землетрясения. а ведь в андах в то время не было ни одного красноармейца...

 

Южное предгорье Гималаев. 4 августа 1920 года.

 

Здесь было хорошо и понятно: высокое густое разнотравье, кустарники, перелески, отдельно стоящие разлапистые сосны. Страшные Гималаи остались позади, и только белеющая вершина Нандадеви напоминала о произошедшем.

Небольшими табунками паслись стреноженные лошади. Табунками отдыхали и красноармейцы. Сидели, лежали, курили, смеялись, разговаривали. Посреди одного из таких табунков стоял комиссар Брускин. Красноармейцы весело, как дети, смеялись чему-то, только что рассказанному комиссаром, он же снисходительно смотрел на них и улыбался.

– Товарищ комиссар, а расскажите, как товарищ Ленин с едеалистами сражался, – предложил, улыбаясь, большеротый белобрысый парень, видно, охочий до подобных рассказов.

Брускин не заставил себя уговаривать.

– Как вы знаете, товарищи, основной вопрос философии – это вопрос о первичности. Идеалисты говорят, что первично сознание. Мы же, материалисты, утверждаем, что первична материя. Идеалисты говорят: то, что я вижу, то и существует. Допустим, я сижу за столом. Я его, этот стол, вижу, он есть. А если я, идеалист, закрыл глаза, то для меня его уже нет.

– Как это?

– А вот так!

– Дураки они, что ли?

– Не дураки, а упрямые.

– Сломать бы им упрямку-то... – заспорили между собой красноармейцы.

– А товарищ Ленин, – продолжал Брускин, – им тогда и говорит: а вы закройте глаза да резко вниз наклонитесь, тогда и узнаете, что первично – материя или сознание!

Красноармейцы взорвались смехом.

– Вот черти, знай наших!

– Сопатки-то небось порасквасили?!

– А то!

– Ай да Владимир Ильич!

Все хохотали, но комиссар Брускин даже не улыбался. Он встревожено наблюдал, как к сидящей одиноко в отдалении Наталье подходил Новик.

Иван неслышно подошел сзади плавной, танцующей походкой кота. Наталья обрывала с ромашки один за другим лепестки.

– Гадаешь? – спросил Иван низким грудным голосом.

Наталья вздрогнула и отбросила цветок в сторону.

– На кого гадаешь-то? – Иван присел рядом.

– Да уж не на тебя, – гордо ответила Наталья.

– А мне это как-то всё равно...

– Ну вот и ладно...

Иван понял, что заехал совсем не туда, куда хотелось, и решил сменить тему. Брускин продолжал рассказывать что-то красноармейцам. Новик посмотрел на него с уважением.

– Уважаю я твоего начальника, Наталь Пална. Золотой язык у мужика!

Наталья тоже посмотрела на комиссара, но ничего не сказала.

– Не пристаёт? - поинтересовался Новик как бы между прочим.

Наталья усмехнулась:

– Ты, Иван Васильевич, по себе не равняй. Григорь Наумыч человек культурный. Я с ним женщиной стала.

– Это как – женщиной? – насторожился Иван. – А до того кем была?

– Бабой.

Иван успокоенно улыбнулся.

– Чего ж в том плохого - бабой быть?

– А вот вы бы, мужики, в нашей шкуре побыли, тогда б небось не спрашивали.

Иван пожал плечами, не понимая, о чём речь, покрутил усы, придвинулся к Наталье и громко зашептал:

– Слышь, Наталья, пошли-ка в лесок!

– Зачем? – удивилась Наталья.

– Шишки собирать. Я там был, их там ужас сколько, шишек этих!

Наталья засмеялась.

– Я шишек не грызу, Иван Васильич, зубы берегу...

– Ага, я и вижу, кусачая...

Иван раздосадовано посмотрел по сторонам, потом на небо. Там еле слышно стрекотал, приближаясь, аэроплан.

– Начштаба с воздушной разведки возвращается, – сообщил он важно.

– Так бегите, Иван Васильич, вы ж у нас командир эскадрона, – ехидно подсказала Наталья.

Иван поднялся, поправил портупею.

– А тебе командира эскадрона мало, тебе комиссара корпуса подавай?

– Да мне и его мало, – загадочно ответила Наталья. – Бегите, Иван Васильич, а то без вас не разберутся, не туда наступать станут...

Иван тяжело вздохнул и потрусил к большой штабной палатке, куда уже подруливал приземлившийся аэроплан.

Сидящий на заднем сиденье Артем Шведов выбрался из аэроплана и, бледный, направился, покачиваясь, к палатке Лапиньша. Лётчик Курочкин зло посмотрел ему вслед и стал вытирать тряпкой матерчатый бок любимого аэроплана.

Шведов выпил залпом кружку воды, посмотрел на лежащего на походной кровати Лапиньша.

– Там пустыня.

– Где пустыня? – испуганно спросил Брускин.

– Везде.

– Не может быть! – воскликнул Брускин. – Посмотрите на карту.

Новик смотрел на комиссара, зло щур глаза.

– Ты и сам говорил, что у тебя по биографии, или как там её, чёрт, по феографии, отлично было? Говорил?

Брускин растерянно смотрел на карту и бормотал еле слышно:

– Ну да, конечно, вспомнил... Тогда у меня случилась ангина, и бабушка не пускала меня на занятия... Бабушка, бабушка...

– А я говорил – давайте штабистов из бывших возьмём! – возмущенно забасил Шведов. – Эх, если б мы морем шли... Там, на море, всё ясно, а тут...

Лапиньш открыл глаза и неожиданно улыбнулся.

– Не нато ссориться, – попросил он. – Этим картам твести лет. За это время высокли реки, опмелели моря. Там, кте пыли леса, теперь пустыни, а кте пыли пустыни – коры. Не надо ссориться... Мы пойтём вперёт терез пустыню...

– Каракорум, – подсказал Брускин.

– Как? – спросил Иван.

– Каракорум, – повторил Брускин.

Иван не решился произнести вслух это слово и плюнул с досады. Комкор Лапиньш утомлённо прикрыл глаза.

 

Пустыня Каракорум. Сентябрь – октябрь 1920 года.

 

Новик и Ведмеденко соорудили что-то вроде тента из одеяла, привязанного концами к воткнутым в песок саблям и карабинам, и лежали распластано и неподвижно, с закрытыми глазами, но не спали.

– У моему организьму, Иван, немае ни капли воды, – поделилс Ведмеденко.

– Это почему ты так решил? – спросил безразличный Новик.

– Та я вже три дни нэ пысаю, – признался Ведмеденко. – А коли иду, то шурудю, як папир.

Иван с усилием повернул голову и даже приоткрыл один глаз.

– Що це такэ папир, Коль?

– Та то, що вы, кацапы, зовэте бумагою, – объяснил Ведмеденко.

Новик не обиделся и предложил:

– Ты б лучше спел, Коль...

Ведмеденко повернулс на бок и, печально глядя на слюдяное марево над бесконечными до горизонта песками, запел:

Реве та стогне Днипр широкий,

Сердитый витир завива...

Но сорвался, закашлялся, огорчённо замолк.

Солнце поднималось на востоке, окрашивая пустыню в революционный цвет, но кавалеристам было не до красоты. Ехали рядом на худых, понурых лошадях Брускин и Новик.

– Лапиньш совсем плох, боюсь... – Брускин не стал договаривать.

– Да уж скорей бы Индия, – вздохнул Иван. – Там, я слыхал, чудеса всякие, лекари, колдуны...

– Ну, во-первых, это и есть Индия. Пустыня Каракорум – это...

– Да какая это Индия? – взорвался Новик. – Зачем нам такую Индию освобождать?! От кого? Втыкай вон красный флаг, объявляй советскую власть – никто слова против не скажет! Нет, Григорь Наумыч... – Иван осёкся и замер:на фоне восходящего солнца им наперерез двигался длинный верблюжий караван. Иван пришпорил лошадь и первым поскакал к нему.

 

– …Они не индусы, а персы, – перевёл Брускин Шведову слова бородатого старика в халате. – Они возвращаются с товарами из Китая к себе в Персию.

– Спросите его, когда кончится эта проклятая пустыня, – попросил Шведов.

– Энд Каракорум... Энд... Вер из? – спросил Брускин.

– This is not Karakoruim, your honour, this is Tar desert, – вежливо поправил Брускина перс.

Глаза у комиссара стали круглыми.

– Что он сказал? – торопил с переводом начштаба.

Брускин молчал.

– А ты что, не понял? – не выдержал Новик. – Перепутали всё! Может, мы и не на Индию вовсе идём!

 

Пустыня Тар. Сентябрь – октябрь 1920 года.

 

Сидя на лошади и держа верблюда за длинную узду, Иван подвёл его к сидящей на подводе Наталье. Перекинутые через спину, по бокам верблюда висели кожаные мешки. Наталья была измучена этой проклятой пустыней и стеснялась сейчас Ивана. Да и он старался не смотреть на неё.

– Это, Наталь Пална, – заговорил он смущённо, – тут вода... тебе... Попей, помойся... Ну и вообще...

Лёжа в тачанке, умирал Лапиньш. Впрочем, кажется, умирали все. А если и не умирали, то сходили с ума точно.

Новик смотрел вперёд и видел родную Волгу с дымящим пароходом посредине.

Ведмеденко видел тихий Днепр с белёными хатками на берегу.

Китаец Сунь видел жёлтую Янцзы.

Начштаба Шведов – хмурую, седую Балтику.

– Глядите, лес! Лес впереди, лес! – истерично закричал кто-то.

– Замолчи, дурак! – оборвали его. – Не понимаешь – это мираж. Мы его, может, тоже видим, а молчим.

А комиссар Брускин о своем мираже никому не рассказывал. Он видел гигантский дом-башню, сверкающую стеклом и металлом, а на вершине её – огромную скульптуру Ленина, указывающего туда, куда они сейчас шли. Это придавало Брускину сил и делало его счастливым. Брускин улыбался.

– Лес! Глядите, лес! – кричал всё тот же дурак, но никто не обращал на него внимания, так он всем надоел. Все видели приближающийся, стоящий плотной зелёной стеной тропический лес, но, измученные миражами, красноармейцы давно не верили глазам своим. И даже когда вошли в лес, обдираясь о ветки и сучья, и стали вдыхать полными лёгкими влажный и прохладный воздух - ещё не верили, а поверили, только когда лошади сами вышли к широкой, спокойной реке, вошли в неё и уткнулись мордами в воду.

 

Глава третья

Индия. Штат Раджастхан. 22 октября 1920 года.

 

Луна была огромная и сияла, как хорошо начищенное самоварное золото. От её света всё вокруг – высокая трава, широкие пальмовые листья и спокойная река – казалось позлащённым. А над золотом реки плыл золотой голос Ведмеденки:

Дывлюсь я на нибо

Тай думку гадаю,

Чому я не сокил,

Чому ж не летаю.

Коли б мни, Боже,

ты крыла бы дав,

Я б землю покинув

тай в нибо взлитав.

Чистые, отдохнувшие, успокоенные тем, что дошли наконец до намеченной цели, красноармейцы лежали на берегу и слушали волшебной красоты украинскую песню.

Иван и Наталья стояли на опушке густого чёрного леса и тоже слушали. Наталь прислонилась спиной к пальме и легонько покачивалась. Она была в гимнастёрке с разговорами, в юбке и сапогах, но на плечи накинула неуставную красную косынку. Иван стоял метрах в трёх от неё, курил.

– Прямо не верится, в Индии мы... – задумчиво проговорила Наталья.

– Чего не верится-то? – пожал плечами Иван. – Шли, шли и пришли. А намнём англичанке холку, поставим тут советскую власть – и дальше двинем.

– Дальше? – грустно спросила Наталья. Похоже, ей было здесь так хорошо, что совсем не хотелось идти куда-то дальше.

– Ясное дело – дальше! – уверенно продолжал Новик. – Мне вот Григорь Наумыч рассказывал, что есть одна страна, название забыл, так там все звери – с торбами! Еду в них носят, детёнышей, всё носят в торбах этих. Тоже там люди живут, тоже небось от капитала маются... А Америка? Я как про эту гадину услышу, аж дышать не могу от злости! Доберёмся и до неё...

– А дальше? – с ещё большей грустью в голосе спросила Наталья.

– Что дальше? – На безмятежном Ивановом лбу возникла ниточка сомнения. – Дальше вон... – Он поднял глаза на луну. – Сделают аэроплан побольше, заведёт летчик Курочкин мотор, и полетим...

Он махнул рукой:

– Да на наш век и тут делов хватит.

– А вам бы не хотелось, Иван Васильевич, просто так пожить, тихо, мирно, с женой, с детишками, в домике своём?..

Иван снисходительно улыбнулся.

– Не, Наталь Пална, я человек военный. Драться стал сразу, как пошёл. Братишку старшего по башке горшком со сметаной огрел – еле откачали Ваську... А потом, если день какой не подерусь, аж не сплю, ворочаюсь... Суну кому из братьев зуботычину, он орёт, а мне – спится. Постарше, конечно, поспокойней стал, а всё одно... Ныть рука начинает, как долго за шашку не берусь.

– Какой вы, Иван Васильевич... – Наталья в задумчивости покачала головой.

– Да ты не подумай, Наталь Пална, я ж не просто так, а за справедливость! Васька-то горшок упёр – хотел сам сметану вылакать.

Наталья медленно пошла вдоль опушки. Иван с прищуром поглядел на нее и пошёл следом.

– Ой! - сказала вдруг Наталья испуганно и остановилась. Перед нею словно по волшебству вырастала из травы змея. Она росла, покачиваясь, раздувая капюшон.

– Стоять! – шёпотом приказал Иван, плавно вытаскивая из ножен шашку. Змея вдруг зашипела, и Наталья инстинктивно выставила перед собой руку. В ответ кобра бросилась в атаку. Но между этими двумя действиями лежало действие Новика – он коротко и резко взмахнул шашкой. Голова змеи взлетела высоко и упала где-то невидимая, а обезглавленное туловище, скручиваясь и извиваясь, билось у ног Натальи. Испуганно и брезгливо она прижала ладонь ко рту и отвернулась. Иван вытер шашку пучком травы и опустил в ножны.

– Я этой заразе в Туркестане столько бошек посшибал... Как репейнику...

Он подошёл к Наталье близко, взял её правой рукой за талию и властно притянул к себе. Она покорно положила голову ему на плечо и спросила шёпотом:

– Стало легче-то?..

– Маленько полегчало, – согласился Иван.

Кто-то бежал в их сторону.

– Григорь Наумыч, – подсказала Наталья и попыталась легко, необидно высвободиться из объятий.

Брускин бежал челноком, то исчезая в чёрной тени леса, то возникая в лунном свете, но вдруг запнулся обо что-то и упал, исчез в высокой траве.

– Григорий Наумович! – испугавшись и сжалившись, подала голос Наталья.

Брускин торопливо поднялся, отряхнулся, подошёл и быстро, деловито заговорил:

– Это вы, Иван Васильевич, добрый вечер. Наталья Павловна, вы провели ревизию портретов членов ЦИКа?

– Провела, – с готовностью ответила Наталья.

– Что у нас с Лениным?

– Плохо, Григорий Наумович, – нахмурилась Наталья. – Ни одного Владимира Ильича. Ни Троцкого, ни Бухарина, ни Каменева с Зиновьевым, один большой ящик со Сталиным...

– Что ж, Сталин так Сталин, – со вздохом проговорил Брускин. Он не мог оставить вдвоём Наталью и Новика.

 

После известных нам неприятностей в Гималаях и потерь живой силы при переходе через пустыню состав особого корпуса уменьшился не только численно, но и сократился организационно – теперь в нём было только три не полностью укомплектованные кавалерийские дивизии. По этой же причине были назначены новые командиры. В первый на своём пути индийский населённый пункт Иван Васильевич Новиков вступил в должности комдива.

 

Штат Раджастхан. Селение Курукшетр. 1 ноября 1920 года.

 

Курукшетр сплошь заполонили подводы, пушки, тачанки и снедаемые любопытством к чужой жизни красноармейцы. Индийцы ошалели от непрошеных гостей, которые щедро угощали их сухарями, сахаром, табаком, и в свою очередь давали пожевать бетель, одаривали кокосовым вином. Бойцы заходили в хижины, похожие на украинские мазанки, но не белёные, и нищие до боли в груди, выходили во двор, вздыхали, обсуждали.

– А ты говоришь – три урожая! У нас в деревне последняя голытьба и та лучше живёт. Вот тебе и три урожая!

– А ты разве не слыхал, что Брускин говорил: у них свои попы, свои помещики, а сверху ещё англичанка. И все с бедного индуса шкуру дерут.

– Да не нужны они, три урожая! У нас хоть в бедности, зато зимой на печке отоспишься, заодно бабе пузо намнёшь.

– Да у них детишек, гляди, не меньше нашего.

– Когда только успевают?

– Это было б желание, а успеть всегда можно.

Особенно много собралось народу у слона. Двое жёстоко спорили:

– А что? Валенки ему свалять, тулуп из овчин пошить – вот и перезимует!

– Это ж сколько овчин пойдет, ты посчитай!

– Ничего, собрать можно. А зато дров на нём привезёшь! За один раз возов пятнадцать небось уволокёт. Ух, и сила! А навозу от него сколько – это ж страшно подумать. Не, назад пойдём, я одного возьму, точно!

– А всё говорили: Индия – страна чудес, – недовольно ворчал комдив Колобков. – А где они, эти чудеса? Даже куры вон как у нас.

И он махнул рукой в сторону мирно копающихся в пыли трёх хохлаток и одного кочета. Те испугались, видно, и, шумно захлопав крыльями, вдруг взлетели вверх свечкой и застыли, порхая, в зените. Колобков задрал голову и смотрел, открыв рот, придерживая рукой будёновку, чтобы не свалилась.

 

…На выезде из села красноармейцы что-то весело и споро строили, там пели пилы, стучали топоры. Брускин разговаривал со старым индийцем по-английски и переводил комдивам Новикову, Колобкову и Ведмеденко.

– Он говорит, что их селение несёт на себе, как это... проклятие... Потому что здесь произошла однажды страшная битва. Во-он там, на том поле. Одно войско возглавлял бог Кришна, а другое лучший из людей... Арджуна...

– Это как же... бог с человеком воевал? – не понял Новик.

– Да сказка это, – усмехнулся Колобков.

Скорбно глядя на то поле, индиец продолжал медленно говорить, а Брускин переводил, с трудом подбирая слова:

– И в одном войске и в другом были отцы, и дети, и родственники... И они убивали друг друга. С тех пор над селом лежит проклятие!

– Гражданская, значит, – сообразил Колобков. – Когда это было-то?

Брускин перевел. Индиец ответил. Брускин не поверил и переспросил. Индиец повторил. Брускин улыбнулся и перевёл:

– Пять тысяч лет назад!

Все весело захохотали. Индиец смотрел удивлённо.

– Памятливый вы народ, индусы, ох памятливый! – прокричал ему сквозь смех Колобков.

– Нам нужен очень бедный человек, – вновь обратился Брускин к индийцу.

– У нас все бедные, – с достоинством ответил тот.

– Нам нужен самый бедный человек, – настаивал комиссар.

Старик задумался, посмотрел по сторонам и показал пальцем на бредущего в их сторону человека. Бедняга был так худ, что его покачивало при каждом шаге, а его обтянутый кожей скелет не был обременён и единой ниткой мануфактуры. Колобков присвистнул от удивления. Ведмеденко почесал стриженый затылок.

– Вот уж правда, гол, как сокол, – высказался Новик.

На следующий день на выходе из села была устроена арка, украшенная кумачом и пальмовыми ветками. В центре наверху был водружён обрамлённый цветами портрет Сталина. Рядом на небольшой кумачовой трибуне стояли комиссар Брускин и начштаба Шведов, а между ними, поддерживаемый плечами, тот самый бедный селянин. Впрочем, узнать его было непросто, потому что был он одет с головы до ног в новенькую красноармейскую форму.

Брускин выступал горячо и страстно, сжимая в руке кожаный картуз:

– Советская власть сделала свой первый шаг по полуострову Индостан! Пройдёт совсем немного времени – и многострадальный индийский народ с нашей братской помощью сбросит со своей шеи тяжкое английское ярмо и вольётся в ряды советских народов земного шара!

Иван сидел на лошади во главе своей дивизии.

– Наталь Пална! – окликнул он Наталью, проезжающую мимо шагом на своей белой кобыле.

Наталья улыбнулась и подъехала.

– А

– Это кто такой? – Новик показал пальцем на портрет Сталина.

– Эх, комдив, комдив, – покачала головой Наталья. – Уж кто-кто, а ты должен знать. Это же товарищ Сталин, наш наркомнац.

– А индусы говорят – Ленин, – понизив голос, сообщил Новик.

– Так разве ты не понял: у нас весь ЦИК в Гималаях под землю провалился, остался один ящик со Сталиным. А наглядная агитация нужна? Нужна. Поэтому Григорь Наумыч решил вешать Сталина, а индусам говорить, что это Ленин. Во-первых, они его все равно не видели, а во-вторых, дело ведь не в отдельном человеке, правда? Сталин – это Ленин в Индии, так Григорь Наумыч сказал. Понятно?

– Понятно, – соврал Новик, чтобы не выглядеть совсем дураком.

Под звуки духового оркестра торжественным маршем уходили кавалеристы парадным строем из Курукшетра, отдавая честь стоящим на трибуне и устраивая толчею при входе под арку. Когда простыл след последнего красного кавалериста и в Курукшетре вновь стало тихо, в одном из дворов пожилая женщина бросила на землю горсть земли, подняла голову кверху и позвала парящих в небе кур:

– Кери-кери-кери!

Птицы тут же послушно опустились на землю и стали по-куриному мирно кормиться.

Над крышей одной из хижин неохотно трепыхался красный флаг. Над дверью была прибита выкрашенная в красный цвет фанерка, на которой белым было написано – вверху на хинди, а ниже по-русски: "Курукшетрский сельский Совет". Посреди хижины стояли стол и стул. На столе – чернильница с ручкой, бухгалтерская книга, счёты, наган и даже телефонный аппарат с обрезанным шнуром. У стены на полу лежали аккуратно сложенная гимнастерка и галифе, стояли ботинки с обмотками и будёновка. Скрестив ноги, на стуле сидел прямо и неподвижно голый председатель.

 

Штат Раджастхан. 7 ноября 1920 года.

 

Третью годовщину революции наши кавалеристы отметили долгожданной встречей с английскими колонизаторами.

 

– Англичанка! Англичанка! – возбуждённо сообщали друг другу кавалеристы и бросали нетерпеливые взгляды на Новика. Тот смотрел в бинокль. По руслу небольшой, бегущей среди джунглей речушки двигались верховые, человек десять. Они были белые, в светло-песочных костюмах и пробковых шлемах, вооружённые.

– Ну, матушка, сподобилась, – проговорил Новик, опустив бинокль, и запел: – Эскадро-он! Шашки наголо! Пики к бою! Вперёд – марш-марш!

Новиковцы скатились в глубокую пойму и понеслись по воде навстречу ненавистному врагу. Блестели на солнце поднимаемые копытами лошадей брызги, блестели клинки. Иван скакал первым. Англичане щурились на солнце, прикладывали ладони ко лбу, пожимали плечами, недоумённо переговаривались.

 

Следует признать, что сверхсекретность великого похода полностью оправдала себя в большом и в малом. Англичане говорили: i don't beleve my eyes (я не верю глазам своим). И не верили, а напрасно.

 

Они видели синие звёзды на будёновках и "разговоры" на гимнастёрках, красные флажки на пиках, и их всё больше поражал столбняк.

(У современного читателя наверняка возник вопрос: почему звёзды на будёновках красноармейцев синие? Наше мифологизированное сознание не допускает в данном случае иного цвета, кроме красного. А между тем синий цвет был, так сказать, родовым цветом кавалерии. И звезды на будёновках бойцов Первого особого кавалерийского корпуса, естественно, были синими. Как у пехоты – малиновыми, в инженерных войсках – чёрными, а у авиации голубыми. Прим. автора)

– Red! Red! – закричал вдруг, придя в себя, один из англичан, стал стаскивать с плеча винтовку, и Новику пришлось скинуть карабин и выстрелить. Пуля попала неразумному англичанину между глаз, и он опрокинулся в седле и повис в стременах.

– Сподобилась, матушка! – воскликнул Новик, подскакивая и скидывая с седла одного, другого, одновременно разоружая их. Остальные красноармейцы занялись тем же, весело переговариваясь и покрикивая на ничего не понимающих, отупевших англичан.

Иван подъехал к третьему, невысокому, рыжеватому, с усиками и бородкой клинышком, одетому в белый полотняный костюм, с белой же широкополой шляпой на голове. Он смотрел на Ивана во все глаза, от восхищения и восторга приоткрыв рот. Новик даже смутился.

– Что буркалы выставил, морда английская? – проворчал он недовольно. – Где оружье твоё?

Винтовки за спиной этого англичанина не было. Он вдруг обхватил Ивана обеими руками за шею, притянул к себе и трижды крепко поцеловал в усы, после чего закричал на чистом русском языке с лёгкой весёлой картавинкой:

– Родненькие вы мои! Братья православные! Сколько невидимых миру слёз пролил я, сколько тяжких дум передумал! Свершилось! – Незнакомец размашисто перекрестился. – Сбылась мечта самодержавцев российских: попирает священный русский сапог землю басурманскую! Хлеб да соль вам, витязи! Низкий вам поклон от многолетнего английского пленника Афанасия Шишкина!

И незнакомец поклонился низко, насколько это возможно было сделать, сидя в седле.

 

…Шишкин сидел в штабной палатке, окружённый со всех сторон командирами корпуса. На полу в раскрытом кожаном саквояже лежали яркие украшения, старинные, диковинной формы кинжалы и почему-то несколько колод карт. Со счастливым восторгом Шишкин смотрел на всех и от счастья болтал в воздухе ногой. Похоже, он не понимал, что его допрашивают. Вёл допрос Шведов.

– Имя?

– Афанасий.

– Полностью.

– Афанасий Шишкин. Тимофеев сын, хотя это ещё как посмотреть.

– Где, когда родился?

– В Санкт-Петербурге. Мая месяца пятого числа одна тысяча восемьсот семидесятого года от Рождества Христова.

– Надо говорить – новой эры, – хмуро поправил Шведов.

– Новой, разумеется новой! – Шишкин оглядел всех с благодарным восторгом.

– Ты в Индии-то как оказался? – вмешался в ход допроса Колобков.

– О, это ужасная история! Мой папаша, князь Долгорукий, поехал в Индию на охоту к своему приятелю, радже бомбейскому, будь он неладен. Было это, дай Бог памяти, в одна тысяча восемьсот девяносто четвёртом году. И меня взял с собой, оболтуса великовозрастного, чудес захотел посмотреть. Не успели мы на охоту поехать, как вдруг известие: августейший император Александр Третий почил в бозе. И мой папаша, хотя покойный его и не жаловал, оставил меня у раджи с обещанием скорого возвращения – и тю-тю...

– Как, говоришь, папаши твоего фамилие было? – перебил его Шведов.

– Князь Долгорукий, – с готовностью напомнил Шишкин.

– Никто, братки, Долгорукого князя не расстреливал? – обратился Шведов к комдивам.

Те задумались.

– Сколько их было, разве всех упомнишь, – буднично отозвался Колобков.

Шишкин затих и попытался втянуть голову в плечи. Возникла пауза, в продолжение которой допрашиваемый явно страдал, а допрашивающие явно получали от этого удовольствие. Кроме, пожалуй, Новика. Он брал из саквояжа Шишкина то один кинжал, то другой, пробуя их в руке, и так был этим увлечён, что, кажется, ничего не слышал.

– Что... у нас действительно всё так далеко зашло? – спросил Шишкин осторожно.

– А вам ничего не рассказывали ваши английские господа? – теряя терпение, спросил Брускин.

– Видите ли, – осторожно начал Шишкин, – Англия – исторический враг России. Врагам можно служить, но верить им нельзя! Говорили кое-что, разумеется... Что в пятом году в Москве были беспорядки... И в семнадцатом, если я не ошибаюсь. Но они до того договорились, что, мол, государь император Николай Второй... Да у меня язык не поворачивается пересказать всю эту чушь!

– В одна тысяча девятьсот семнадцатом году новой эры в России совершилась Великая Октябрьская социалистическая революция! – торжественно и раздельно, как при чтении приговора, говорил Брускин. – Царской России нет, а есть Россия новая, Советская, государство рабочих и крестьян!

– Ах во-от оно что, – удивлённо протянул Шишкин. – А я смотрю – что-то... Господа!

– Громадяне! – зычно поправил его Ведмеденко.

– Господа громадяне, а ведь князь Долгорукий не мой отец, – с доверительной улыбкой сообщил Шишкин. – Он, может, и думал, что он мой отец, но я-то так никогда не считал. Мой бедный покойный отец был истопником в Мариинском театре. Мамаша же была там балериной. Говорят, что князь ухаживал за мамашей. Возможно. Но ума не приложу, кто сумел внушить князю, что он мой отец.

– Это как же его держать? – спросил вдруг Новик, вертя в руках большой кинжал со странной рукояткой.

– Вот так. – Шишкин вложил кинжал в руку Ивана. – Это куттар, нож для пробивания кольчуги. Я выиграл его у одного раджи. – Шишкин был рад, что появилась возможность отвлечься от неприятного разговора. – Я вам его дарю, Иван Васильевич.

– Скажите, господин Шишкин, вы нарочно картавите? – выкрикнул вдруг Брускин.

Шишкин задумался над странным вопросом.

– Зачем же нарочно? С детства. Это, пожалуй, наследственное. Папаша картавил и я...

– Который папаша? – закричал Брускин.

– Оба, – нашёлся Шишкин. – Князь от рождения, а истопник, он пил очень и однажды в драке откусил себе кончик языка...

– Снимите шляпу, Шишкин! – потребовал вдруг Брускин.

– Пожалуйста, – повиновался допрашиваемый, и снял шляпу.

Шишкин был крупно лыс – рыжеватые волоски остались лишь с боков и сзади. Но дело было не в этом. Дело было в том, что Шишкин как две капли воды походил на Ленина.

 

– Вылитый Владимир Ильич, вылитый! Как шляпу снял, меня ноги сами подняли – Ленин! – делился потрясенный Шведов.

Брускин нервно ходил по палатке.

– А может, была двойня? – высказал догадку Колобков.

– Кто? – спросил Шведов.

– Ну, Ленин и этот Шишкин. Детей разлучили, сколько таких историй было...

– Вы с ума сошли, товарищ Колобков! – закричал Брускин. – Вы понимаете, что вы говорите!

Новик оторвался от разглядывания куттара.

– Из-за чего сыр-бор, не пойму? – спросил он. – Ну похож и похож. У нас в деревне один мужик на царя Николашку был до ужаса похож, и ничего...

– Да, есть теория мистического толка, что у каждого человека на земле есть свой двойник. Но это же идеализм! Он же свой день рождения по старому стилю назвал. А по-новому получается - двадцать второго апреля тысяча восемьсот семидесятого года. Вы понимаете, день в день! – не находил себе места Брускин.

– Ну вот и я говорю, – пожал плечами Колобков.

– Двух Ленинов быть не может, – убеждённо проговорил Шведов.

– Так и треба робити. Першего разстреляти, а другий хай живе, – предложил Ведмеденко.

Новик сунул куттар за голенище сапога.

– А он, между прочим, обещал Лапиньша вылечить... И расстреливать его я не дам. – Иван вышел из палатки.

 

…Иван и Шишкин плыли в лодке вниз по течению широкой мутной реки.

– Нет, Иван Васильевич, это страна не для нормальных людей вроде нас с вами, – откинувшись назад, говорил Шишкин. – Если бы вы знали, как я устал от этих бесконечных чудес. Вот, к примеру, колдунья, к которой мы плывем. Она излечила меня от геморроя. Скверная болезнь, я вам скажу, ни самому посмотреть, ни людям показать. Я лечился в Баден-Бадене, в Карловых Варах у лучших профессоров. Ванны, клизмы, пилюли. Культурное лечение. А здесь? Пришёл я к этой даме, а она не то что осматривать, она спрашивать не стала! Дала мне какой-то цветок. Я тут понюхал, а там – всё прошло. Это ли не дикость, Иван Васильевич?

– Слышь, Шишкин, а ты как тут, с индусочками баловался? – поинтересовался Иван.

– Что скрывать, Иван Васильевич, было, – признался Шишкин смущённо.

– Ну и как они?

– Ах, Иван Васильевич, по праву старшего по возрасту я вам скажу: женщина должна быть белой. Если бы был здесь ханом и имел огромный гарем, то, поверьте мне, без колебаний отдал бы его за один поцелуй русской женщины.

Иван недоверчиво покосился и вытянул шею, всматриваясь. Неподалеку в стремнине их догонял плывущий человек. Он то появлялся над поверхностью, то исчезал, то вдруг начинал крутиться. Шишкин снисходительно улыбнулся.

– Не волнуйтесь, Иван Васильевич. В этой варварской стране покойников не хоронят, а сжигают. А самых бедных – шудров всяких, парий – просто бросают в воду. Так что катать здесь барышню в лодке я бы вам не посоветовал...

– Да он живой! – закричал Новик, бросая руль и стягивая гимнастёрку.

– Иван Васильевич, вы с ума!.. – завопил Шишкин, вскакивая и хватая за руку Ивана. – Посмотрите, там же черепахи!

Иван замер, всматриваясь. Плывущий труп сопровождала стая черепах, огромных, жирных, неуклюжих, кормящихся остатками мяса на костяке, они-то и заставляли его нырять, вздрагивать, переворачиваться.

– Ах вы твари! – закричал Иван, выхватил наган и стал выпускать в них пулю за пулей.

– Иван Васильевич, я вас умоляю! – взмолился Шишкин.

– Да пошёл ты! – возмутился Иван, расстреляв все патроны. – Коров не тронь, обезьян не тронь, этих тварей не тронь! Кого же в твоей Индии трогать можно?

– Никого, – ответил Шишкин испуганно и кротко.

 

К обиталищу колдуньи – вырубленному в скале гроту – вела узкая тропка среди деревьев и густого кустарника. Шишкин шёл первым.

– Кобра! – пискнул он вдруг, и не успел Новик глазом моргнуть, как Шишкин уже висел, держась за сук, и его поджатые ноги были на уровне головы Ивана. Перед ним стояла в боевой стойке огромная королевская кобра. Она покачивалась из стороны в сторону и шипела, но не угрожающе, а скорее хозяйски-царственно. Не отрыва взгляда от её круглых глаз, Новик плавно вытаскивал шашку из ножен.

– Ива-ан Васи-ильевич, – тоненько скулил вверху Шишкин.

Но Иван не слышал, он уже заносил саблю для удара.

– Не надо! – визгливо крикнул Шишкин в тот момент, когда сабля описывала мгновенный полукруг...

Кобры не было. Иван удивлённо смотрел по сторонам и нигде её не обнаруживал. Он в ярости кинул шашку в ножны, выхватил из-за голенища сапога нагайку и хлестанул по круглой заднице Шишкина.

– Ай! – закричал Шишкин и свалился на землю.

– Не говори под руку! Не говори! – Иван успел хлестануть Шишкина ещё пару раз, пока тот не вскочил и не скрылся за изгибом тропки.

 

– Говорят, ей триста лет, – с выражением ужаса на лице прошептал Шишкин. В тёмном и мрачном жилище с вырубленными из камня фигурами богов со звериными телами и человеческими головами и наоборот сидела у горящего очага женщина в тёмно-вишнёвом платье и венке из лотосов. Лицо её закрывала густая чёрная кисея.

– Это одежда смерти, – шепнул Шишкин. Сложив ладони, он коснулся ими своего лба, груди и каменного пола и громко приветствовал: – Намасте!

Колдунья повела головой, нюхая воздух, и что-то ответила.

– Узнала! – обрадовано шепнул Шишкин и торопливо заговорил на хинди.

С настороженным недоверием Новик смотрел по сторонам.

- Она просит дать ей какую-нибудь вещь больного, - прошептал Шишкин. Иван вытащил из-за пазухи будёновку Лапиньша. Держа её перед собой, Шишкин побежал на цыпочках к колдунье. Она щупала будёновку, мяла, нюхала и наконец сказала что-то. Шишкин удивлённо переспросил. Она повторила.

– Она говорит, что может его вылечить, но лучше ему умереть своей смертью, потому что, если она его и вылечит, его всё равно убьют на третий день.

– Кто? – удивился Новик.

– Его убьют айсуры. Это... злые духи. У него потом будут неприятности с перевоплощением.

Иван усмехнулся:

– Ты скажи ей – пусть лечит, а своего комкора мы защитим. Тем более от духов.

Колдунья опустила голову, и Шишкин на цыпочках же подбежал обратно к Ивану.

– Деньги давайте, – зашептал он.

Иван вытащил из кармана галифе горсть царских золотых червонцев, отдал Шишкину.

– Эх, червончики, с вами бы сейчас в первопрестольную, – успел прошептать Шишкин, прежде чем вновь побежать к колдунье.

Что-то заставило Ивана оглянуться. Кобра, та самая, стояла за его спиной, готовясь к прыжку. Иван выхватил шашку. Змея мгновенно упала и шмыгнула куда-то, пропав в темноте. Выставив перед собой оружие, Новик озирался по сторонам, отовсюду ожидая атаки. А змея поднялась по руке колдуньи и обвила её шею. Шишкин побелел от страха, стоя рядом, но от того же страха не мог сдвинуться с места. Колдунья что-то сказала.

– Кангалимм спрашивает, кто хотел убить её маму, – блеющим голоском перевёл Шишкин.

– Скажи ей, знаешь, где я её маму видел? – зло ответил Иван.

Шишкин посмотрел на Ивана в ужасе.

Колдунья стала вдруг подниматься и пошла к Новику – прямо через пламя очага. Это была высокая статная женщина. Змея тут же заняла её место, свернулась клубком на атласной подушке. Колдунья подошла к Ивану близко, подняла свою чёрную, с длинными пальцами руку и стала расстёгивать гимнастёрку на его груди.

– Стойте, не шевелитесь! – умоляюще прошептал Шишкин, который оказался уже рядом.

– Щекотно, – пожаловался Новик, с трудом сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

Колдунья нащупала три крупные родинки на груди Ивана и вдруг сложила перед ним ладони и поклонилась. Шишкин торопливо переводил:

– Она говорит, что знала вас в её прежней жизни... Это я вам потом объясню, Иван Васильевич... Э-э... между прочим, она называет вас маха саиб – великий господин... Значит, в той жизни вы были полководцем у одного царя, а она у него была наложницей... И вы, Иван Васильевич, её полюбили, а она вас... Э-э... А царь вас обоих за это заживо замуровал в стену. Чёрт побери, прямо опера Аида...

 

Глава четвёртая

 

Не капли, но потоки дождя изливались на джунгли с низкого беспросветного неба. Лошади вошли в лагерь понуро и устало, и так же понуро и устало сидели на них возвращавшиеся из разведки красноармейцы.

Мокрый до нитки Иван сполз с лошади, вошёл для доклада в палатку Лапиньша, скоро вышел и побрёл к себе. Сочувственно улыбаясь и покачивая головой, наблюдала за ним Наталья из большой женской палатки.

Что-то взорвалось на небе громом, как всегда, неожиданно, Наталья вздрогнула и чуть не перекрестилась. Иван, покашливая, прошёл совсем рядом с открытым пологом палатки и не заметил её, а Наталья увидела, как бьёт его дрожь, и услышала, как стучат его зубы.

Наталья оглянулась. Все женщины спали. Она накрылась шинелью с головой и побежала к маленькой выцветшей Ивановой палатке.

Он уже спал, но скорее это был не сон, а забытье. Он скрючился на брезенте под шинелкой, и его по-прежнему била дрожь.

– Иванушка, – нежно прошептала Наталья, осторожно прилегла рядом и обняла его. Иван блаженно улыбнулся в своём бреду, но тут же почувствовал, что это явь, и глаза его резко открылись.

– Наталь Пална! – пробасил Новик потрясённо и простужено.

– Грейся об мен и спи, – улыбаясь, попросила Наталья. Иван блаженно застонал.

Дождь прекратился к вечеру, и стало так тихо, что было слышно, как дышит благодарная парящая земля. Красноармейцы выбирались из палаток, потягиваясь, блаженствуя и не разговаривая, чтобы не нарушать эту благословенную тишину.

Теперь Наталью колотило, но уже иной, горячей дрожью. Она извивалась под Иваном, задыхаясь и умоляюще на него глядя, и шептала прерывисто:

– Я не смогу... Я закричу...

– А где Новик-то? – негромко спросил кто-то на другом конце лагеря, но здесь было слышно.

– Дрыхнет, – ответили там же.

– Ва-анечка... Закричу... – шептала Наталья.

Иван любил неожиданно строго и сосредоточенно.

– Кусай руку, – шепнул он. – Не эту, правую...

– Откушу... – предупредила Наталья, и в глазах ее были одновременно счастье и ужас.

– Хрен с ней, – без жалости сказал Иван.

Была ночь, на небе высыпали бесчисленные и огромные индийские звёзды, и джунгли окрест наполнились звуками ночной звериной жизни. Иван с Натальей отдыхали. Она лежала у него на плече и рассказывала женским счастливым шёпотом:

– И мужа мне батюшка нашел из наших же, дьячка. Ой мамушки, противный! Щипался!

Иван удивленно покосился.

– Зачем?

– Не знаю. От злости, наверно... Спасибо Григорь Наумычу: когда мимо нашего села красные проходили, пожалел меня, в заместители взял, никому не сказал, что церковного сословия. Так бы и сидела сейчас там... В Индии б не побывала... Тебя б не встретила... Ванечка...

Наталье стало страшно от этой мысли, и она обхватила Ивана, обняла его так, что косточки захрустели. Глаза её наполнились слезами прошлого страдания и нынешнего счастья. На глазах Ивана тоже выступили слёзы, но совсем иного рода, он боролся, не пускал наружу смех, который прямо-таки разбирал его.

– Ты чего, Вань?.. – Наталья забыла о своих слезах, заулыбалась. – Ну, чего? – не терпелось ей узнать. Сдерживаясь из последних сил, Иван сцепил зубы.

– Ну, Вань, ну, чего? – пытала Наталья.

– Да я всё никак не понимал, про чего эта поговорка, – сдавленно объяснил Иван.

– Которая, Вань, которая? – торопила Наталья, её тоже разбирал внутренний неудержимый смех.

– Кому поп, кому попадья, а кому... по-по-ва дочка, – пропел Иван, и они обнялись, уткнулись друг в дружку, заглушая хохот.

В разных местах спящего лагеря прохаживались часовые, а у палатки Лапиньша стояли двое. Из палатки доносился богатырский храп.

– Эх и дает Казис Янович! – одобрительно улыбнулся один. – А раньше, бывало, стоишь и слушаешь – жив ещё или уже помер.

– В здоровом теле – здоровый дух, – объяснил другой, и они разом посмотрели вверх. В густом ночном воздухе зашелестело что-то, и большая птица, похожая на самого крупного из голубей, витютня, села на вершинку шатровой палатки комкора. Она внимательно посмотрела на часовых и вдруг сказала отчётливо, почти человеческим голосом: "Кук-кук".

– Птица Гукук! – прошептал один из часовых. Другой вскинул винтовку, но птица вдруг открыла клюв и исторгла из себя пламя. Небольшое, правда, и как бы не пламя, а голубой округлый свет. После чего снялась и улетела, шурша крыльями о воздух.

 

Голые по пояс, а то и вовсе голышом умывались на рассвете красноармейцы в шумной ледяной воде небольшого водопада. Крякали от удовольствия, играли мускулами, смеялись. Комкор Лапиньш встал под падающую воду и стоял не двигаясь, блаженно закрыв глаза. На берегу сидел Брускин, в кожанке, с перевязанным горлом, и чистил белым порошком зубы.

– Это кто тебя так, Иван? – громко спросил Колобков, указывая на искусанную до локтя Иванову руку.

– Это?.. – Иван придумывал, что бы ответить, и придумал: – Обезьяна...

– Ну? Это как же?

– Да спал сегодня крепко после разведки, а она в палатку забралась... Да и не чуял.

– Крупная?

Иван посмотрел на шрамы.

– Да вроде крупная.

– Белая?

– Чего?

– Обезьяна, говорю, белая была?

Красноармейцы вокруг с интересом слушали разговор. Серьёзный тон давался Новику всё труднее.

– Где же ты видел белых обезьян? – спросил он.

– А звали её как? – прокричал сквозь смех Колобков. Красноармейцы взорвались смехом, и Иван не выдержал, тоже захохотал.

 

дорога была хотя и лесной, но широкой, и потому двигались быстро. Лапиньш ехал верхом в середине колонны. Рядом с ним был Брускин с перевязанным горлом. Их окружала тройная цепь всадников, которые посматривали по сторонам настороженно и зорко. Лапиньш говорил что-то улыбающемуся Брускину и смеялся во весь рот. Комкор преобразился. Теперь это был не смертельно больной и злой человек, а здоровяк – сильный, добродушный и весёлый.

– Жить! Тертовски хотется жить! – громко и оптимистично закончил он какую-то свою мысль.

Это были последние слова комкора Лапиньша.

Из воздуха возник вдруг непонятный звук, свист. Многие завертели головами, не понимая, что же это такое. Свистела летящая над головами стрела. Она появилась ниоткуда, материализовалась из воздуха и с коротким деревянным стуком вошла глубоко в грудь Лапиньша.

Лапиньш умер мгновенно – стрела попала прямо в сердце, да, может, к тому же она была и отравлена. Стрела торчала рядом с двумя орденами Боевого Красного Знамени словно третий орден – цвета её оперенья были такими же, как эмаль на ордене: красное, золотое, белое и чуточку чёрного.

– Комкора убили! – хрипло закричал Брускин, но и без него все поняли и почему-то очень испугались. В колонне началась вдруг паника, схожа с тою, которая случилась при землетрясении. Охрана Лапиньша крутила головами, не в состоянии понять: откуда? кто?

– Я видел! Это обезьяна! – закричал один из них и указал на удаляющуюся по верхушкам деревьев стаю обезьян.

– Контра проклятая! – Словно обезумев, с криками и проклятиями охрана сорвалась и поскакала следом. А в колонне продолжалась паника.

– Иван Васильевич! Я вас умоляю! – кричал Шишкин, пробиваясь к Новику. – Остановите их! Нельзя, нельзя в этой стране убивать обезьян!

– Дались тебе эти обезьяны! Мы в Гималаях бога повесили – и то ничего! – прокричал в ответ Новик, но Шишкин обнял его сапог и не просил – умолял.

– А, чёрт! – разозлился Иван и хлестнул лошадь.

Обезьяны скопились в старом, полуразрушенном храме, напрасно посчитав его безопасным убежищем, и теперь ужасно вопили, скача по перемазанным свежей кровью головам каменных богов. Красноармейцы палили беспрерывно – стоя, с колена и даже лёжа.

– Что вы, сволочи, сдурели? – орал Иван и с лошади охаживал нагайкой стрелков по головам, плечам и спинам, но они, как безумные, не чувствовали боли и стреляли, стреляли, стреляли.

 

На холмике красной земли стоял дощатый конусообразный обелиск с красной жестяной звездой наверху: "Лапиньш Казис Янович. 1879 – 1921" – было написано на нём. Склонив обнажённые головы, стояли рядами вокруг могилы командира красноармейцы. Трижды прогремел прощальный салют. Стало тихо.

 

Герой великого похода за освобождение Индии командир корпуса Казис Янович Лапиньш был похоронен недалеко от места гибели – в трёхстах километрах от города Удайпур, штат Раджастхан. После его трагической гибели в целях лучшей маневренности и скорейшего достижения поставленной цели корпус разделился на три равные части и стал двигаться в трёх разных направлениях. Дивизия, возглавляемая Шведовым, пошла на Ахмадабад (западное направление), Колобков стал наступать на Агру (центральное направление), и дивизия Новикова направилась на восток – на Бенарес.

 

Штат Раджастхан. Точное место не установлено. 23 февраля1921 года.

 

Передовой эскадрон дивизии Новикова выбрался из джунглей на чистое пространство и остановился, изумлённо взирая на маленький город-крепость. За его глинобитными стенами возвышались ажурные башенки дворца и башни минаретов.

– Как думаешь, Шишкин, за кого они? – спросил Иван, не отрывая изучающего взгляда от крепости.

– Ни за кого, – определённо ответил Шишкин, и Новик посмотрел на него как на идиота. – Иван Васильевич, – обиделся Шишкин, – я же вам объяснил: варварская страна, раннее средневековье! По-моему, это Ахмад Саид-хан, местный князь.

– И что делать будем? – с насмешкой во взгляде спросил Новик, для себя-то решив, что он будет делать.

– Ехать мимо, Иван Васильевич, ехать от греха подальше.

И вдруг в воздухе возник какой-то мелкий, еле слышный множественный свист. Иван не увидел, но понял, что это, сжал лошадиные бока шенкелями, рванул изо всей силы на себя повод, и лошадь высоко вскинулась на дыбы. В то же мгновение в беззащитное лошадиное брюхо вонзился десяток стрел, и она тяжело завалилась набок.

Иван лежал за крупом убитой лошади как за бруствером и смотрел по сторонам. Красноармейцы в панике бежали к лесу, оставляя убитых. Шишкина рядом не было. Иван посмотрел на оперенье стрелы. Оно было точно таким же, как у той, которая убила комкора.

– А ты говоришь – от греха подальше. А за Лапиньша кто отомстит?

 

Артбатарея била и била по крепости. Оттуда поднимался чёрный дым, были слышны женские крики, взлетали в небо диковинные птицы.

– Ты мне в стену бей! – кричал Новик командиру батареи, а сам всё прикладывал к глазам бинокль. Когда брешь в стене сделалась, на взгляд Ивана, достаточной, он привстал в стременах и закричал:

– Отомстим за товарища Лапиньша! Шашки наголо! Вперёд! Марш-марш! – и первым хлестанул своего нового, вороной масти коня.

– Отомстим! – поддержали кавалеристы командира и выскочили из зарослей на открытое пространство.

Какой-то молодой кавалерист на резвой кобыле вырвался вперёд Ивана, но тот догнал его, перетянул нагайкой по спине и прокричал зло и ревниво:

– Куда вперёд командира лезешь, сопляк!

Из-за стены ударил пулемёт, но было поздно – первые уже ворвались в крепость.

На узеньких улочках было много защитников, но почти все они были пешими. Иван рубил шашкой налево и направо, а тех, кого шашка не доставала, он доставал из нагана. У открытых ворот дворца он положил из нагана двух стражников, а третьего пришлось догонять и рубить, потому что патроны кончились.

Он ворвался в большой, роскошно убранный зал с пустым княжеским троном.

– Ну где ты, князь? – закричал Иван в кураже. – Князюшка! Выходи, я тебе башку снесу!

И, повернув голову, увидел того, кого искал. Князь сидел на большой белой лошади и держал на руке мальчика лет семи. Без сомнения, это был его сын, они были похожи – полноватые, крупнолицые, в одинаковых белых шёлковых накидках и в чалмах-тюрбанах, украшенных драгоценными камнями. Мальчик смотрел на Ивана испуганно, князь – с ненавистью.

– Убери пацана, князь! – нетерпеливо закричал Новик в предвкушении поединка. Тот как будто понял, опустил ребёнка на пол и что-то сказал, и мальчик отбежал и остановился.

Они разъехались к противоположным стенам.

– Аллах акбар! – крикнул князь.

– Руби до седла, остальное само развалится! – крикнул в ответ Новик, и они поскакали друг на друга. Иван, на ходу перекинув шашку из правой руки в левую, ударил князя по плечу. Шашка срезала белый шелк одежды, обнажив сталь кольчуги.

– Ишь ты! – выкрикнул Иван, и они закрутились, стараясь выбить оружие из рук врага. Иван был сильнее, глаза его смеялись в предвкушении близкой победы, как вдруг революционное его оружие сломалось у самого эфеса. Князь от неожиданности растерялся, Новик – нет. Он отбросил эфес с горящим на нём орденом Боевого Красного Знамени, развернул лошадь и направил её в открытую дверь. Эфес упал к ногам княжеского сына. Мальчик смотрел на него, не решаясь поднять.

Проскакав по коридору, где Ивану пришлось приникнуть к лошадиной шее, он оказался в новом зале, посреди которого был устроен небольшой бассейн с фонтаном. Лошадь вдруг споткнулась о ступеньку и стала падать, а Иван перелетел через её голову, нырнул в фонтан, спугнув ярких утиц, но тут же вскочил и кинулся в одну из дверей. Там была винтовая лестница, и Новик доверил ей свою судьбу, побежал, стуча сапогами, вверх.

Лестница кончилась дверью. Иван открыл её ударом сапога и огляделся. Это была, вероятно, княжеская опочивальня, где он принимал наложниц: огромная кровать с витыми столбиками под балдахином и множество атласных подушек. Звучали шаги бегущего по лестнице князя. Новик обхватил руками столбик, пытаясь вырвать его, чтобы применить как оружие, но это оказалось не по силам. Тогда он схватил за угол подушку, подбежал к двери, встал в боевой стойке, подняв её как оружие.

– Ну, держись, Иван! – подбодрил он себя в весёлом отчаянии. Похоже, он и сейчас не верил, что его могут убить. И вдруг взгляд его упал на торчащий из сапога куттар.

Князь распахнул дверь, держа над головой занесённую для удара саблю, и столкнулся лицом к лицу с Иваном.

– Н-на! – выдохнул Новик и с силой воткнул кинжал в живот князя. Куттар легко пробил кольчугу на животе и оттопырил её на спине.

 

Хозяйски заложив руки за спину, Новик быстро шёл по дворцу. Где-то кто-то ещё кричал, и изредка стреляли.

– Куда девать это, Иван Васильевич? – спросил подбежавший красноармеец, показывая лежащие на подносе украшения.

– В казну, всё в казну, – говорил Новик деловито. – Будем бедным по пути раздавать.

Взгляд его упал на украшения, и он остановился. Сверху лежало необыкновенно красивое ожерелье. Иван взял его, посмотрел оценивающе и сунул в карман галифе.

– Шишкин! – воскликнул он, увидев идущего навстречу со смущённой улыбкой приятеля. – Где ж ты прятался всё время?

– В надёжном месте, Иван Васильевич, – успокоил Шишкин.

– Ох, и трусло же ты! – искренне восхитился Иван.

– Я не трус, Иван Васильевич, а заложник идеи, – терпеливо объяснил Шишкин.

– Это какой такой идеи? – насмешливо поинтересовался Иван.

– Вернуться на родину, водочки в Яре выпить и по снежку вечерком под звёздами – хруп-хруп, хруп-хруп...

Новик захохотал.

– Иван Васильич... – подбежал ещё один красноармеец.

– В казну, в казну! – отмахнулся Иван.

– Нельзя в казну, Иван Васильич!

– А что такое?

– Гарем!

Новик остановился и подмигнул Шишкину:

– Гарем, Шишкин.

Иван стоял по пояс в воде в том самом бассейне, в который он влетел, когда драпал от князя. На другом краю бассейна сгрудилась дюжина ханских наложниц. Чтобы вода скрывала тело, барышни сидели на корточках и испуганно смотрели на Ивана. Новик плескал себе воду под мышки и бросал на дам задорные взгляды. На краю бассейна сидел, скрестив ноги, Шишкин, прикрыв глаза, курил кальян и время от времени задавал вопросы.

– Вы природный левша, Иван Васильевич?

– Почему?

– Я видел - вы саблю в левой руке держали.

– Не саблю, а шашку, – поправил Новик. – Сломалась, зараза. И орден пропал. – Вообще-то, Шишкин, я нормальный, ложку в правой руке держу, и хрен, когда по нужде. А левой рубиться сподручнее, вот я и научился. Не любят в бою левшов.

Он говорил, не сводя упорного взгляда с наложниц, и в глазах его возникла досада.

– Значит, так, Шишкин. Там, наверху, есть комнатуха, я сейчас туда пойду, а ты их ко мне запускай. А то они уже посинели.

– По одной или всех сразу? – меланхолично поинтересовался Шишкин.

Новик задумался.

– Не, по одной... Сразу – это, пожалуй, нехорошо будет...

Шишкин повернулся к двери и сказал почему-то:

– Гарем.

– Гарем, Шишкин, гарем, – подтвердил Новик и подмигнул барышням.

– Гарем, – почему-то повторил Шишкин.

– Я и говорю, гарем, – повторил Новик и только с третьего раза расслышал, что тот сказал.

– Горим, – сказал Шишкин тихо. Иван повернул голову и увидел Наталью.

– Наталья Пална, здоров! – глухо поприветствовал Новик, косясь на наложниц.

– Здорово, здорово, Иван Васильич, – качая головой, грустно отозвалась Наталья.

– Ты чего, вернулась, что ль? – живо поинтересовался Иван.

– В командировку Брускин послал, – ответила Наталья. – Эх, Иван, Иван...

– А я чего, Наталья, это у них бани такие, народные. Шишкин, скажи!

– Иван Васильевич абсолютно прав, Наталья Павловна, это общественные бани, – подтвердил Шишкин. – Я вот сейчас докурю и тоже пойду мыться.

– Ладно, Иван, прощаю и больше никогда не вспомню, – спокойно и устало заговорила Наталья. – Но если ещё раз...

– Наталья... – подал голос Иван.

Наталья наклонилась, подхватила с пола Новиковы подштанники и, кинув их ему в лицо, крикнула:

– Одевайся!

Гаремные захихикали.

 

Был вечер. Они скакали рядом по лесной дороге – Иван на вороном коне, Наталья на белой кобыле.

– Заблудимся! – смеясь, крикнула Наталья.

– Да это рядом. Стой-ка! – вспомнил Иван.

Они остановили лошадей, и Новик достал из кармана ожерелье и надел его на шею Наталье прямо поверх гимнастерки. Наталья смутилась, не зная, что сказать. Иван пришпорил коня и крикнул:

– Не отставай!

Он остановился, соскочил на землю, подхватил Наталью с седла, перекинул её, смеющуюся и вырывающуюся, через плечо и понес в джунгли.

Наконец он поставил ее на ноги.

– Гляди! Мои разведчики нынче обнаружили. Я им молчать приказал, а то наши узнают, рехнутся все.

Перед ними был храм, стоящий одиноко и таинственно посреди джунглей. Его стены были сложены из плотно стоящих друг к другу каменных фигур. Иван крутил ус и поглядывал на Наталью.

– О-о-ой! – испуганно выдохнула она.

Все эти каменные люди, женщины с пышными грудями и мужчины с огромными фаллосами, любили друг друга, ласкали, застыв в самых немыслимых позах.

– Ой! – вскрикнула Наталья испуганно и отвернулась, закрыв лицо ладонями. – Стыд-то какой...

– Какой стыд, нету никого... Да погляди ты! – настаивал Иван, поворачивая её к храму любви и отрывая ладони от лица. Наталья сопротивлялась, но Иван был сильнее. И Наталья перестала сопротивляться и стала смотреть.

Пролетели вдруг низко и сели неподалёку, распушив хвосты, несколько павлинов.

Была ночь, безлунная, звёздная. Наталья кричала пронзительно, свободно и счастливо, и после каждого её крика ночные джунгли затихали и удивленно прислушивались.

И на привале прислушивались.

– Дед! Слышь, дед! – тряс за плечо, будил своего деда Государев-внук.

– Чего? – заполошно спрашивал Государев-дед со сна.

– Шешнадцать! – потрясённо сообщал внук.

 

Глава пятая

Штат Утар-Прадеш. Джонс-Пойнт. 29 ноября 1922 года.

 

Мисс Фрэнсис Роуз проснулась оттого, что где-то неподалёку несколько раз выстрелили. Она потянулась, выбралась из широкой постели и, как была в длинной ночной сорочке, вышла на балкон, где стоял маленький столик, стул и небольшой телескоп на высокой треноге.

Дом был чисто английский, газон вокруг дома был тоже чисто английский, и сухопарый седой слуга-англичанин подстригал его, даже рощица вдали имела неуловимо английский вид. Слуга поклонился.

– Доброе утро, мисс Роуз, – приветствовал он. – Уезжая на охоту, ваш жених передавал вам привет.

При слове "жених" юная мисс скорчила гримаску и взглянула на рощицу, потому что оттуда донесся звук ещё одного выстрела. И сразу же из-за деревьев выскочил один наездник, за ним другой. Они нахлёстывали скачущих диким галопом лошадей и неслись прямо к дому. На хорошеньком даже со сна личике мисс Роуз изобразилось удивление. Она перевела трубу телескопа в горизонтальное положение и заглянула в окуляр.

Первым мчался с выпученными от ужаса глазами крупный, огненно-рыжий, пышноусый шотландец в юбочке. Это и был сэр Джонс, хозяин Джонс-Пойнта, жених девушки.

– Куда это ты так торопишься, милый? – произнесла она, и в голосе её определённо присутствовал сарказм.

Следом скакал слуга сэра Джонса с двумя карабинами за спиной. Шотландец что-то крикнул ему, оглянувшись, и слуга остановил свою лошадь и торопливо стащил карабин с плеча.

В следующее мгновение из рощицы выскочил ещё один наездник. Лошадёнка его была послабее английских, и он беспощадно хлестал ее по бокам. В руке его покачивалась наперевес пика с алым треугольничком ткани у поблескивающего стального острия.

От удивления часто моргая, забыв о телескопе, она смотрела, как слуга сэра Джонса, прицелившись, стал стрелять в этого человека. Преследователь с пикой приник к луке, и Фрэнсис торопливо приникла к окуляру телескопа.

У него были весёлые, полные азарта глаза, хищно раздувались ноздри, и, скалясь в улыбке, он что-то кричал. Он был в островерхом шлеме с большой голубой звездой.

– Centaur, - прошептала мисс Фрэнсис Роуз. Она ещё не знала, что его зовут Иван Васильевич Новиков.

Когда патроны кончились, слуга предупреждающе поднял руку и закричал громко и торжественно:

– Мы подданные её величества королевы!

Это словно придало Новику сил. Через два, максимум три мгновения пика вошла в солнечное сплетение англичанина и вышла у его позвоночника, между предпоследним и последним рёбрами. Иван попытался вырвать её на ходу, но с лёгкостью спички пика сломалась, и Иван осадил лошадь, подняв на дыбы.

– Какую пику загубил, морда, – проворчал он, глянув на англичанина, но переведя взгляд на улепетывающего сэра Джонса, улыбнулся и прокомментировал с удовольствием: – Эх, и драпает англичанка!

Сэр Джонс перескочил через живую изгородь, проскакал рядом с опешившим слугой и, буквально пролетая мимо дома, успел крикнуть девушке:

– Не беспокойся, дорогая! Я скоро вернусь!

Фрэнсис вновь приникла к окуляру, чтобы посмотреть на незнакомца, но обнаружила, что он смотрит на неё в бинокль. Увеличенные системами линз, их взгляды на мгновение встретились. Фрэнсис смутилась, выпрямилась и ушла, гордо вскинув голову.

А из рощи выходило, не торопясь, с сознанием собственной силы, Новиково воинство.

Иван дёрнул висящий сбоку от двери витой шнур, послушал звонок колокольчика и взглянул на стоящего рядом Шишкина. Тот одобрительно кивнул. В доме никто не отозвался, и Иван толкнул дверь. Она оказалась запертой. Он дёрнул шнур во второй раз – посильнее, и в третий – уже чересчур сильно, потому что шнур оборвался.

– Одну минуточку, Иван Васильевич, – попросил Шишкин и побежал к большим окнам дома, забранным толстыми решётками, пытаясь заглянуть внутрь.

– Что ты, как пацан, ей-богу! – недовольно сказал Новик, снял с пояса ручную бомбу, стукнул ручкой о каблук, положил бомбу под дверь и отбежал. Шишкин присел, заткнул уши указательными пальцами и устало и привычно стал считать вслух:

– Один, два, три, четыре, пять...

Раздался взрыв.

В большой, пронизанной солнечным светом столовой за длинным столом сидела мисс Фрэнсис Роуз. Она ничем не выдала своего волнения, когда вошли Новик и Шишкин. Она словно не видела их, продолжая собирать маленькой ложечкой размазанную на тарелке овсянку. Новик внимательно рассматривал её. Она была маленькая, худенькая, рыженькая, и бьющий из окна солнечный свет делал её почти прозрачной. Иван впервые видел такую девушку и, кажется, робел.

Шишкин сделал шаг вперёд, поклонился и громко объявил:

– My master, Russian general Ivan Novikov, is sorry for interrupting your breakfast.

Мисс Фрэнсис вскинула головку и, глядя сквозь Шишкина и Ивана, ответила:

– We can go on with it together. My name is Francй Rose.

Она повернулась к слуге и отдала ему негромко распоряжение.

– Приглашает к столу, – перевёл Шишкин. – А зовут её Фрэнсис Роуз.

Новик понимающе кивнул и, вытерев ладони сзади о гимнастёрку, сел за стол.

– Иван, – назвал он своё имя, почему-то волнуясь.

Слуга принёс кашу, тосты и чай с молоком и поставил перед Новиком.

– А ты чего же, Шишкин? – удивился Новик.

– Не надо, Иван Васильевич, я сыт, – отказался Шишкин, стоя сбоку от Новика с выправкой и достоинством хорошего слуги.

 

Фрэнсис открыла дверь.

– Your bedroom.

– Спальня, – перевёл Шишкин.

– Годится, – одобрил Новик большую спальню с широкой кроватью под шёлковым пологом.

– Your bathroom.

– Ванная комната.

– Чего? – Новик удивлённо смотрел на ванную, умывальники, унитаз и биде.

– Баня, – упростил Шишкин.

– Попариться – хорошо! – обрадовался Новик.

…Он намылил голову, сидя в заполненной пеной ванне, прикрыл глаза, откинулся назад и тут же заснул, как ребёнок, – мгновенно и сладко.

Большие напольные часы пробили полдень. Шишкин и Фрэнсис прямо и чинно сидели на разных концах огромного гостиного дивана.

– Он спит уже три часа, – неуверенно улыбнувшись, сказала Фрэнсис.

– Он не спал до этого пять ночей, – спокойно объяснил Шишкин.

– Но, может, тогда вы подольёте ему горячей воды, он же может простудиться!

– Он не простудится.

– Почему вы так считаете?

– Потому что он не может простудиться.

– Но разве он не такой же человек, как все?

– Он не человек, мисс Фрэнсис, – уверенно и спокойно ответил Шишкин.

Она повернула удивлённое лицо:

– А кто же он?

– Он – кентавр.

Фрэнсис опустила голову и покраснела вдруг, но Шишкин не заметил этого.

– Ой! Уй! Замёрз! Задубел! – раздались из ванной вопли Новика. – Шишкин! Где тут горячая? Ой!

Теперь на том же диване посредине сидел один Иван. В одной руке он держал большую дымящуюся сигару, в другой сжимал широкий хрустальный стакан, в котором было виски с кубиками льда. Иван улыбался от полноты жизни и время от времени с уважением поглядывал на вертящийся под потолком вентилятор.

Фрэнсис стояла около большой американской радиолы и перебирала пластинки. Шишкин застыл за спиной своего господина.

– Слышь, Шишкин, как бы мне её попроще называть? – спросил Новик, задрав голову. – А то не запомню никак.

Шишкин задал этот вопрос англичанке.

– Fanny, – ответила она.

– Фанни, – повторил Шишкин.

Иван нахмурился.

– Не, Фанни не пойдёт. – Он опрокинул в рот содержимое стакана и громко захрустел льдом.

Англичанка поставила пластинку и опустила иглу. Громко запели трубы, зазвучал марш из Аиды. И Новик вдруг встрепенулся, вытянулся, напрягся, ноздри его раздулись, как в бою.

– Шишкин! Что это?.. – спросил он отрывисто.

– Аида, Иван Васильевич, опера Верди, – довольно меланхолично ответил Шишкин.

Но Новик не слышал. Он вскочил и заходил быстрыми кругами по гостиной в необъяснимом волнении. Фрэнсис смотрела на него удивленно и радостно. Шишкин же выглядел привычно спокойным. Марш кончился, зазвучала партия Амнерис, и её Новик слушать не стал. Он обессилено плюхнулся на диван, обхватил голову руками и повторял, качаясь:

– Это что ж такое?! Что ж такое! Ох и Аида...

Шишкин выразительно посмотрел на Фрэнсис и пожал плечами.

– Centaur.

– Centaur... – шёпотом повторила англичанка.

Ночью Иван проснулся, выскочил из-под полога голый по пояс, в белых подштанниках и, похоже, хотел справить малую нужду, но увидел наборный паркет, китайскую вазу в углу и вспомнил, что спит не в своей стоящей в джунглях палатке. Он усмехнулся и, шлёпая босыми ногами, пошёл искать сортир. Открыл первую дверь и увидел её.

Она стояла под включённым душем, тоненькая, розовая, почти прозрачная.

Иван смотрел на неё неотрывно с печалью, смешанной наполовину с жалостью. Вода шумела, и глаза Фрэнсис были закрыты, она не слышала его и не видела.

– Бедная ты моя, бедная, – разговаривал Иван сам с собой, качая головой. – И какая же ты худая... Косточки так и светятся... И что же мы с тобой воюем-то, а? Англичанка ты моя, англичаночка...

Фрэнсис закрутила кран и открыла глаза. Увидела Ивана и ничуть не испугалась. Казалось, она ждала его.

 

Дивизия Новика расположилась на ночлег вокруг английского дома. Но спали не все, кому-то, разумеется, и не спалось.

– Эх, сейчас наш комдив англичанку... – с хорошей мужской завистью проговорил один, глядя на розовый свет в одном из окон дома, не сказав, впрочем, главного слова.

– Это у них, у англичан, знаешь как называется? Мне один пленный ихний как-то растолковывал, – решил поделиться знанием второй, которому тоже не спалось.

– Ну? – приготовился слушать первый.

– Секс! – нахмурив брови, выпалил второй.

Первый молчал, пытаясь понять услышанное слово, но, кажется, это ему не удалось. Он мотнул головой.

– Мудрёно. У нас проще.

Иван лежал на спине.

Англичанка уютно устроилась, свернувшись клубком, на его груди и животе.

Иван говорил тихо, успокоено и немного печально:

– Да мне Шишкин рассказал, что тот – твой жених. Таракан рыжий. Неужто по своей воле за рыжего пойдёшь? У нас в деревне за рыжих парней отдавали девок убогих да порченых. Да и трусло он, юбочник твой. Встречусь я с ним в бою, и что с ним делать буду, ума не приложу... Эх, Аида, Аида...

Напряжённо и трепетно вслушивалась она в его слова и, разумеется, ничего не понимала. Иван замолчал... Она подождала и заговорила тоненьким дрожащим голоском:

– I had no idea why J came to this country. What is this fiancy for I don't love him at all. Why, why, all this? But today in the morning when I saw you I realised, no, I felt... I know now. I'll be with you everywhere and forever, my centaur, everywhere and forever...

(Когда я поехала в эту страну, то совсем не понимала – зачем? Зачем мне этот жених, которого я совсем не люблю? Зачем, зачем всё? А сегодня утром, когда я увидела тебя, я не то чтобы поняла, я почувствовала... А теперь поняла, теперь я знаю, я буду всегда и везде с тобой, мой кентавр, всегда и везде, всегда и везде...)

Иван вздохнул.

– Вот незадача. Хоть Шишкина зови...

 

Мало кто знает, что популярная ещё недавно на западе поговорка red under bed (красные под кроватью) родилась в среде английских колонистов в Индии в двадцатых годах. И уже никто не помнит, что тогда она звучала иначе: red in bed – красные в кровати.

 

Англичанка сладко спала на Ивановом плече, а он лежал с открытыми глазами, не двигаясь, не находя в себе сил её потревожить. Дверь спальни приоткрылась, Шишкин всунул голову и, поняв, что можно, вошёл, босой, на цыпочках. Мимикой и жестами Шишкин объяснил, что к нему хотят войти четверо. Иван глазами отказал во встрече четверым, но показал указательный палец.

Шишкин кивнул, вышел, и следом вошёл Иванов начштаба, тоже босой, на цыпочках. Мимикой же и жестами он стал объяснять, что сюда двигаются три полка английской кавалерии, и среди них один – шотландский. (Чтобы изобразить шотландцев, начштаба присел, сделав из гимнастерки юбку.) Иван нахмурил брови и поднял три пальца, не веря, что наступают три полка. На это начштаба сделал круглые глаза и постучал себя кулаком по скулам: мол, тогда набей мне морду, Иван Васильевич. Новик поверил.

Немного покумекав, он стал показывать на пальцах план предстоящего сражения. Следовало выдвигать навстречу англичанке три эскадрона и медленно сближаться. Потом надо было выпускать с флангов по четыре тачанки и расстреливать гадов в упор. В это время два эскадрона заходят с тыла и ждут. А три первых начинают рубить англичанку и гнать её прямиком на наши пики. Начштаба хватал на лету.

 

Фанни открыла глаза с первым выстрелом боя.

Не обнаружив рядом Новика, она вскочила и голая выбежала из спальни. И вдруг увидела робко стоящего мужчину в нижнем белье и пронзительно завизжала.

– Это я, мисс Фрэнсис, – грустно сказал её слуга. Фанни взглянула на него высокомерно-удивлённо и спросила:

– Почему вы не одеты, Джон?

– Слуга генерала обыграл меня в карты, – грустно ответил Джон.

Шотландский полк шёл посредине, чуть выдвинувшись вперёд. Красивые, мощные, в клетчатых шотландках, на рыжих толстозадых лошадях, они слушали играющие волынки, громко переговаривались между собой, смеялись. Сэр Джонс был в первом ряду. Судя по выражению лица, он был настроен очень воинственно. Рядом с ним ехал молодой белокурый человек, похожий на поэта Шелли, и задумчиво-романтически декламировал:

– I don't beleve, I don't beleve, I don't beleve my eyes..."15""

(Не верю, Не верю, Не верю глазам своим... – Перевод автора.)

 

Вероятно, многие уже задали себе вопрос: как удалось англичанам утаить шило великого похода в мешке своей главной колонии? Ответ не покажется сложным, если знать об отвратительных отношениях тогдашнего вице-короля Индии Георга с главным, так сказать, королевским двором. Все считали Георга идиотом, и он сам об этом догадывался, но тем не менее не хотел, чтобы его считали законченным идиотом, и не сообщал в Лондон о боях с красными.

Затем секретность великого похода Лондон решил использовать себе во благо, и, надо признать, ему это удалось. Английские экспедиционеры, воевавшие в Индии с нами, зачастую были уверены, что воюют с индусами. Индусы же, глядя на наших кавалеристов, были убеждены, что перед ними англичане.

Кстати, плохую службу сослужили нам синие кавалерийские звёзды на будёновках. Если бы они были красными, возможно, в Индии у нас всё сложилось бы иначе...

 

...Новиковцы жались к джунглям, то ли боясь, то ли не желая воевать, а английские квадраты полков уже стали рассыпаться, наступая. Фанни смятённо смотрела с балкона, как наши остановились в нерешительности, наблюдая наплывавшую английскую лаву. Расстояние становилось минимальным, как вдруг с флангов вылетели тачанки, развернулись и беспрерывным перекрестным огнём стали выкашивать ряды англичан. Фанни захлопала в ладоши, сбежала вниз в гостиную, включила патефон, поставила на полную громкость любимую мелодию возлюбленного.

Трубили трубы! Шли на бой египтяне!

Фанни взлетела наверх и приникла к окуляру телескопа. Наконец она нашла его. Иван первым ворвался в ряды смятенных шотландцев.

– Oh God! – воскликнула Фанни, чуть не заплакав от счастья.

Всё развивалось по тому, "постельному" плану Новика. Он даже столкнулся лицом к лицу с сэром Джонсом, чего в плане не было, а было судьбой. Сэр Джонс слишком хотел зарубить Ивана, чересчур хотел, он побагровел от этого желания, глаза его налились кровью, поэтому Иван без особых усилий, одним лишь расчётом выбил палаш из руки шотландца, но рубить его не стал, а схватил ладонью за розовую бычью шею и стукнул своим лбом о лоб соперника и врага. Сэр Джонс свалился с лошади без чувств.

– Fuck off! – закричала Фанни в восторге и сделала неприличный жест рукой.

 

…Англичане пытались бежать, но наши не очень-то позволяли им это сделать. Стоя в колонне для дальнейшего марша, сидя на трофейных лошадях, ждали новиковцы своего командира, поглядывали на английский дом, а Иван все не шёл.

Он и Фанни сидели за столом друг напротив друга, как в первый раз, только теперь вместо овсянки здесь стояли шампанское и фрукты. Фанни была нарядна и необычайно хороша, хотя глазки её были заплаканы, а носик красен.

– Ну не могу, не могу я тебя взять, понимаешь? – глядя в стол, бубнил Иван.

– Why not? – воскликнула она.

Помощь Шишкина им уже не требовалась, и он стоял рядом со скучающим лицом.

– Да потому что ты – англичанка! – заорал Иван. – А я должен бить англичанку! А тебя... Эх, Аида, Аида... – Иван вдруг часто заморгал и потрогал шишку на своем лбу.

Фанни вновь горячо заговорила, Иван поднял на Шишкина глаза.

– Всё то же самое, Иван Васильевич, – объяснил Шишкин.

– Да мен за тебя не то, что с комдивов снимут – не расстреляли бы! Да и Наталья... – Иван потерянно махнул рукой.

– Natalia? – воскликнула Фанни.

– Это наш главнокомандующий, – быстро объяснил ей Шишкин.

Фанни вдруг что-то закричала, выбрасывая вперёд указательный свой пальчик.

– Чего ещё? – обессилено спросил Иван.

– Она говорит, что, если вы не возьмёте её с собой, Иван Васильевич, она наложит на себя руки, – растолковал Шишкин.

– Ишь ты! – возмутился Иван. – А ты ей скажи, что тогда вернусь и эти руки ей повырываю! Скажи, скажи!

Шишкин стал переводить, но англичанка вдруг выхватила из кармашка маленький блестящий браунинг, приставила его к своему виску и нажала на курок. Пистолетик щёлкнул, но стрелять не стал. Иван засмеялся.

– Что? Выкусила? Патроны-то я повыбрасывал! Дура! Скажи ей, Шишкин! Только без дуры...

Фанни швырнула пистолетик на стол и забилась в истерике. Новик вздохнул, глядя на неё, и бросил Шишкину:

– Ладно! Скажи там, чтоб спешивались. Выступим ночью.

Была ночь. Утомлённая и счастливая Фанни боялась заснуть и, засыпая, повторяла в полузабытьи слова, которые Иван наверняка понимал иначе:

– I'll kill you, my centaur...

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

История, к счастью, не перестает быть историей оттого, что по той или иной причине потомки ничего не знают и даже не догадываются о тех или иных ее событиях. Великий поход за освобождение Индии - исторический факт, мы это утверждаем и доказываем. Одно из многих доказательств этого факта заключается в том, что никто никогда и нигде даже не пытался доказывать обратное.

 

Глава первая

Штат Утар-Прадеш. 25 декабря 1922 года.

 

Из трёх направлений похода центральное (командир Шведов) оказалось самым неудачным – дивизию разбил отряд фанатиков-сикхов. Поэтому было произведено слияние остатков дивизии Шведова с дивизией Новикова. Командиром стал Шведов. О том, как развивается наступление Колобкова на Агру (западное направление), никаких данных не было.

 

На берегу безымянной реки, присев на перевернутую вверх днищем старую, дырявую лодку, вели невеселую, но неизбежную беседу Брускин и Новиков.

– За что, я не понимаю, за что?! – взорвался Новик.

Брускин улыбнулся, глядя на Новикова как на неразумного ребёнка, и сказал со вздохом:

– Эх, Иван Васильевич, Иван Васильевич... Связь с иностранкой из враждебных – для партии не проступок, а преступление.

– Да я же беспартийный, Григорь Наумыч, – пробубнил отупевший от обиды Иван.

– В данной ситуации для партии это хорошо, а для вас плохо. Между прочим, кое-кто мне уже напоминал, что вы условно расстреляны... Надо ехать в Москву, Иван Васильевич, в Москву, в Москву! Воздушной эстафетой. Приведёе подкрепление, а к этому времени страсти здесь поутихнут.

Вдоль берега скакала на белой кобыле Наталья во взбившейся почти до паха юбке. Мельком глянув на Ивана и Брускина, она обернулась, посмотрела на преследующих её верховых и засмеялась нехорошим женским смехом. От волнения и обиды у Брускина задрожали губы, но усилием воли он взял себя в руки. Новик скрипнул зубами.

 

Южное предгорье Гималаев. 15 января 1923 года.

 

Слева от Новика стоял Шишкин, справа - большой деревянный ящик с ручкой, в котором были любовно уложены экзотические индийские фрукты. Лётчик Курочкин переводил полный сомнения взгляд с ящика на Шишкина и обратно, подумал и решил прибегнуть к эмпирике: вначале поднял с видимой на лице натугой ящик, затем, обхватив, поднял Шишкина, после чего поставил Новику условие:

– Или это, или – это...

Шишкин улыбался, заправляя за пояс выбившуюся сорочку. Иван сосал в раздумье ус.

– О чём задумался, Иван Васильевич? – поинтересовался Шишкин, но Новик не отвечал, продолжая пребывать в глубоком раздумье, и улыбка стала таять на благостной физиономии индийского пленника. Новик цокнул языком и сожалеюще взглянул на Шишкина.

– Да... Прости, Шишкин, но я Григорь Наумычу обещал...

– Иван Васильевич, а разве же вы мне не обещали?! – с отчаянием в голосе воскликнул Шишкин, но Новик не слышал.

– Ты же знаешь, как он свою бабулю любит, на дню по десять раз её поминает...

– Иван Васильевич... Двадцать пять лет на чужбине... Заложник идеи... – потерянно бормотал Шишкин, ходя вокруг Новика.

– А потом – он наш комиссар, мне с ним жить, родине служить, а с тобой...

Шишкин на мгновение замер, резко вдруг повернулся и медленно пошёл прочь. Руки его безвольно висели вдоль туловища, голова упала на грудь, плечи вздрагивали. Новик поглядел ему вслед и улыбнулся.

– Шишкин! Слышь! Шишкин!

Шишкин уходил. Иван догнал его, схватил за плечи, повернул к себе. Лицо Шишкина было мокрым от слёз. Новик смотрел виновато.

– Да ты чего? Правда, что ль, поверил? Пошутил же я!.. Пошутил, понимаешь? Да перебьётся бабуля на картошечке! Шишкин! Ну, хочешь, дай мне в морду, если я тебя обидел, дай, а?

Шишкин вздохнул со всхлипом, шмыгнул носом и поднял на Новика глаза.

– Знаешь что, Иван Васильевич... – заговорил он шёпотом.

– Ну чего, скажи? – просил Иван, виновато улыбаясь.

– Знаешь что...

– Да говори же!

– Никогда не садись со мной играть в карты! – предупредил Шишкин.

Аэроплан разбежался и полетел, и как только он оторвался от земли, десятки бегущих рядом туземцев закричали что-то хором и упали ниц.

 

Идея так называемой воздушной эстафеты принадлежала наркомвоенмору товарищу Троцкому. Суть её заключалась в том, что на своём пути в Индию участники великого похода оставляли запасы бензина, запчастей, а в некоторых местах и запасные аэропланы. Таким образом, воздушное путешествие, хотя и оставалось опасным, не занимало так уж много времени.

 

Москва. Кремль. 1 февраля 1923 года.

 

Под ногами противно хлюпала снежна юшка. Шмыгая носом, Новик открыл портсигар. Тот был пуст. Мимо проходил матрос в бушлате и клешах и дымил папиросиной.

– Браток, дай закурить, – обратился к нему Новик.

– Кури свои, кавалерия, – отозвался матрос на ходу.

– Мурга! (индийское ругательство) – кинул ему вслед Иван.

Матрос остановился, вернулся, протянул папироску.

– Так бы сразу и говорил, – сказал он понимающе. – Плавали, знаем…

Глядя ему вслед, Новик вытащил спичечный коробок и не обнаружил в нём ни одной спички.

– Товарищ, огоньку не найдётся? – обратился он к невысокому сутуловатому человеку в сапогах, шинели без знаков отличия и форменной фуражке.

Незнакомец зажёг и поднёс ему спичку.

– Шашка у тебя хорошая, – сказал он, когда Новик прикуривал.

– Не шашка, а сабля, – поправил Иван и задумался, глянув на незнакомца. Тот уже уходил. Иван догнал его, схватил за плечо:

– Постой! Ты же Ленин!

– Сталин, – ответил прохожий.

– Тьфу ты, – воскликнул Новик, – я и хотел сказать. Это я потому перепутал, что в Индии ты у нас за Ленина идёшь. Слушай, так ты же мне и нужен! Целый день по Кремлю вашему хожу, как дурак. Ленин болеет, Троцкий в командировке, а ты вообще неизвестно где. Новиков моя фамилия, комдив Новиков. Из Индии я...

– Из Индии? – переспросил Сталин.

– Из нее, матушки, – подтвердил со вздохом Иван.

 

Новик сидел за кухонным столом босой, с удовольствием шевелил пальцами ног и посматривал на стоящего у плиты Сталина.

– А я с утра ещё на улицу Арбат ходил, бабулю брускинскую проведать, – рассказывал он, заполняя паузу перед близкой выпивкой: на столе уже стояла бутылка коньяка. – Арбат, двенадцать, квартира сорок четыре, три звонка, мне Брускин прямо вдолбил в голову. Звоню три звонка... Выходит деваха – кровь с молоком. Ну, думаю, ай да комиссар, шутник. Здравствуй, говорю, Дора Соломоновна. А она говорит: Я не Дора Соломоновна, я Катя Пирожкова, а Дора Соломоновна уже полтора года как... – Новик свистнул. – Окочурилась бабуля. Оно бы ладно, но как я Брускину про это скажу? Он её знаешь как любит... Так людей не любят, не... Лошадей так любят. Да собак еще иногда...

Сталин поставил на стол сковороду с жареной картошкой, налил по половинке стакана коньяка и, глянув на Новика с пытливым интересом, спросил:

– Слушай, а ты всех на ты называешь?

– Всех, – кивнул Новик. – Царя и того... Да я без зла, само так выходит...

– Царя? – не поверил Сталин.

Новик не обиделся.

– Третьего Георгия я в Галиции получал. И он туда приехал, вручать. Не мне одному, конечно, много нас было. И он каждому по Георгию вручил, по четвертному дал и трижды каждого в усы поцеловал. Подходит мой черед. Я на него зенки пялю. Он говорит: Чего так смотришь, казак? А я говорю: Похож. Он говорит: На кого? Я говорю: Живёт у нас в деревне один мужик, все говорили – похож на тебя. А генералы рядом стоят, аж позеленели, как индийские лягухи! А царь спрашивает: Ну и что, похож? Я говорю: Вылитый наш сапожник Матвей Фролов!

– А он? – Сталина эта история очень заинтересовала.

– А он чего? Засмеялся, дал мне Георгия, ассигнацию, поцеловал и дальше двинул...

– Давай выпьем за Индию, – предложил Сталин.

– За Индию... – Новик подумал и согласился. – За Индию...

Они чокнулись, выпили, склонились над сковородой.

– Картошечка – хорошо... – одобрил Иван. – Там тоже есть, батат называется. Я не люблю, сладкая. Вроде как наша подмороженная.

– Ну, а народ как там?

– Народ? Да телёнок он, а не народ! Есть, правда, там сикхи, эти ребята боевые, по мне, а так – слишком добрые, слишком... И верующие до ужаса. Тридцать три миллиона богов, и каждому молятся.

– Тридцать три миллиона? – Сталин покачал головой.

– Тридцать три миллиона, – подтвердил Новик. – Вот и поговори с ним, с индусом... Ты ему про Будду, он тебе про Шиву, ты ему про Вишну, он тебе про Кришну!

– У нас легче... – задумчиво сказал Сталин.

– Намного, – согласился Иван.

– А англичане как? – с интересом спросил Сталин.

Новик мотнул головой.

– За жизнь свою трясутся! Чуть что: Я подданный английской королевы!

– А ты?

Иван улыбнулся.

– Тут уж рубишь и знаешь, кого рубишь.

Сталин засмеялся. Было видно, что Новик ему нравится.

– Но народ культурный, англичане, тут ничего не скажешь, – продолжил Новик про англичан.

Но Сталин не захотел больше про них слушать, налил по полному стакану коньяка.

– Слушай, у тебя кличка есть?

– Новик... – пожал плечами Иван.

– А я Коба. Зови меня так.

– Как? – нахмурился Новик, и рука его сама потянулась к сабле.

– Коба.

– А мне послышалось – кобра. А то я этих гадов... Давай, Коба.

– Давай, Новик.

Они чокнулись и выпили.

– Ну, а Ленин как? – спросил Иван.

Сталин опустил голову и ответил глухо:

– Плохо Ленин. Всё время без сознания. А когда в сознании – не узнаёт. Меня Троцким называет.

– А Троцкого – Сталиным?

– Нет, про него вообще – Зиновьев, говорит. Не будет Ленина, ничего не будет. Индия советской тоже не будет. Вот так, Новик.

– А врачи что говорят?

– Что они понимают...

Новик вдруг хлопнул себя по колену.

– Эх, к нам бы в Индию Ильича! Есть у меня одна знакома колдунья, она не то что больного, она мёртвого подымет! Ты мне не веришь, Коба?

– Верю, верю... – улыбнулся Сталин. – Давай лучше музыку послушаем, – предложил он, покрутил стоящую на подоконнике ручку граммофона, опустил иглу на пластинку. Зазвучал марш из Аиды. И с Иваном случилось вдруг то же, что случилось однажды в гостях у англичанки: он поднялся, вытянулся, набычился и пошёл, пошёл кругами по кухне. Несколько секунд Сталин смотрел на него, но вдруг тоже вскочил, встал впереди Ивана и, выбрасывая вперед царскую длань, повёл его за собой. При этом они выкрикивали какие-то слова, может быть даже древнеегипетские...

И вторая бутылка была пуста. Иван упёрся локтем в стол, а лбом в ладонь и думал, думал... Сталин поставил на стол третью бутылку коньяка.

– Ты что, напился? – с удивлением спросил он.

Иван не отвечал.

– Новик!.. – позвал Сталин и покачал головой. – Не умеете вы в Индии пить.

Новик поднял на Сталина неожиданно трезвые глаза и тихо сообщил:

– Коба, я придумал...

 

Москва. Гостиница Националь. 1 февраля 1923 года.

 

В огромной комнате с высокими потолками с лепниной и росписями стояли штук сорок железных коек. На одной из стен висел длинный кумач, на котором было заявлено: "Мы боремся за звание лучшего номера гостиницы". На койках спали, лежали, сидели, курили, сушили портянки, просматривали одёжные швы гостиничные постояльцы. У стены расположились Иван и Шишкин. Шишкин был простужен, он сидел на кровати, скрестив ноги и накинув на голову суконное одеяло, хлюпал носом, собирался чихать, и говорил шёпотом. Новик курил, щурил глаза, глядя испытующе на Шишкина.

– Вы не поверите, Иван Васильевич, мы в этом номере с папашей однажды останавливались. Он ещё скандал устроил: не привык, говорит, жить в такой тесноте. А вы знаете, я спросил сегодня у метрдотеля, он теперь называется... начпопрож... Так вот я у него спросил, что будет, если наш номер станет лучшим в гостинице. Знаете, что он ответил? Прибавят коек!

Шишкин ждал реакции Новика, а Новик всё курил и смотрел на Шишкина.

– Отправился я сегодня к Яру, – продолжал Шишкин, – а там вывеска: Центробум. Думаю, чем им Яр не нравился? Хорошее русское слово... Захожу... Едой не пахнет! Все сидят, на счётах считают. Подошёл ко мне один, спрашивает: Что нужно, товарищ? Чарку водки, говорю, чистяковской и нежинский огурчик. Пошутил, Иван Васильевич, от обиды пошутил. Так меня чуть не арестовали!

Новик молчал.

– А эта погода? Я понимаю, если очень захотеть и постараться, можно всё испортить. Но как им удалось испортить погоду?! Никогда в России не было таких зим! Иван Васильевич, давайте-ка собираться в обратный путь! В родную басурманию! – И Шишкин громко чихнул.

– Шишкин, – Новик был как никогда серьёзен, – скажи, ты мне друг?

Шишкин взволновался.

– Иван Васильевич, я бы считал за честь... Вы спасли мне жизнь! А что я должен сделать, Иван Васильевич?

 

Пристально и недоверчиво Сталин всматривался в лицо Шишкина, так, что тот даже смутился и перестал хлюпать носом.

– Ну как, похож? – нетерпеливым шёпотом спросил Новик.

Сталин опустил глаза, принимая решение, но так его и не принял.

– Пусть Троцкий смотрит, – буркнул он и повёл Новика и Шишкина за собой по длинному коридору.

– Кто это? – на ходу спросил Шишкин.

– Сталин.

Шишкин скорчил недоумённую рожу.

Сталин открыл небольшую дверь и пропустил Новика и Шишкина вперед себя. Они оказались за кулисами какой-то сцены. На трибуне стоял Троцкий.

– Последствия нашего поражения в Польше не так страшны, – говорил он, как всегда, страстно и убедительно. – Последствия военные не означают последствий для Коммунистического Интернационала. Под шумок войны Коминтерн выковал оружие и отточил его так, что господа империалисты его не сломают...

Троцкий вдруг замолчал и повернул голову. Он увидел Шишкина, и глаза его за стёклышками пенсне просияли.

– Товарищи! – крикнул он в зал. – Владимир Ильич снова в строю! – И он побежал за кулисы.

Участники совещания – в основном военные – поднялись, наклонились, вытянули шеи, пытаясь заглянуть за кулисы.

– Владимир Ильич! – горячо проговорил Троцкий, от волнения не замечая Сталина, а тем более Новика. Сталин что-то хотел сказать, остановить Троцкого, но тот уже вёл Шишкина на сцену.

– Шени деда мобитхан! (грузинское ругательство) – сказал Сталин в пол.

Зал взорвался аплодисментами. Все, встав, хлопали в ладоши и кричали:

– Ильич! Наш Ильич!

– Товарищ Ленин!

– А говорили – не встанет!

– Кто говорил – враги говорили!

– Ура товарищу Ленину!

– Ур-р-ра!!!

Троцкий успокаивающе поднял руки. Постепенно наступила м твая тишина. Все ждали слова Ленина. Шишкина разбирал чих, но и сказать что-нибудь ему тоже хотелось. Он покосился за кулисы. Новик показывал ему здоровенный кулак. И тут Шишкин чихнул. Громко и весело.

– Будьте здоровы, Владимир Ильич! – дружным хором отозвался зал и вновь взорвался аплодисментами.

 

Мертвый город. 23 феврал 1923 года.

 

Властно порыкивая, могучий бенгальский тигр шёл к Мёртвому городу. Трудно сказать, что влекло его туда – запахи праздничной пищи или незнакомая песня, дружно и весело исполняемая множеством голосов:

Ох, когда помрёшь ты,

Милый мой дедочек?

Ох, когда помрёшь ты,

Сизый голубочек!

Во середу, бабка!

Во середу, Любка!

Во середу, ты моя

Сизая голубка!

Стол – один на всех, уставленный бутылями с рисовым самогоном и кокосовым вином, заваленный фруктами и жареным мясом, змеился среди развалин. Во главе стола сидели Брускин и Наталья. Это был их праздник. Это была их свадьба.

Как подобает жениху, Брускин был весел и задорен. Как подобает невесте, Наталья была рассеянна и грустна.

Комэск Ведмеденко поморщился, поднялся из-за стола и, покачиваясь от тяжести своего могучего тела, направился в джунгли.

– Та хиба ж це писня? Хиба ж так спивают? – ворчал он на ходу.

Брускин встал, поднял серебряный трофейный кубок и объявил своё выступление:

– Товарищи!

– Тихо! Жених товарищ Брускин говорить будет! – пронеслось над столом, и сразу утих пьяный гомон. У Григория Наумовича был такой вид, что, казалось, он сейчас заплачет, запоёт или взлетит – от счастья.

– Товарищи, - тихо заговорил он, – вообще я очень счастливый человек, потому что нет большего счастья для большевика, чем счастье практической работы с массами. Но сегодня самый счастливый день в моей жизни! Мы установили советскую власть в России. Мы устанавливаем её в Индии. И как бы нам ни было трудно, мы всё равно установим её здесь! Потому что нет тех вершин, которые не покорили бы большевики! А сейчас я спою вам песню... Вообще-то мне медведь на ухо наступил, и я твёрдо знаю только одну песню, Интернационал, но сейчас... я... спою... Сейчас... Её пела мне моя бабушка... Сейчас...

Брускин подался вперёд и замер, глядя в небо, будто там были написаны ноты и слова. Все ждали. Пауза затягивалась. И стало ясно, что Брускин не споёт. Да он и сам это понял. За столом зашумели, понимающе улыбаясь.

– Забыл, – признался Брускин шёпотом.

– Горько! – крикнул кто-то, спасая ситуацию. И все закричали:

– Горько! Горько!

Наталья поднялась, опустив глаза, и Брускин поцеловал её – испуганно и неумело. Похоже, это был их первый поцелуй.

Тигр остановился и прислушался. Будто где-то рядом бушевал водный поток. Но он вдруг иссяк, и на поляну, где стоял тигр, вышел, застегивая штаны, Ведмеденко. Комэск, конечно, не испугался, но удивился:

– Ты що, бажаешь людям свято загубыты?

Тигр неуверенно рыкнул.

– А я казав – не дозволю! Я казав: кто про невесту погано кажет, того вбью!

Тигр зарычал угрожающе.

– Пугаешь? Мене, червоного командира Ведмеденку, – пугаешь? Та яж тоби башку скручу! – и, подвернув рукава гимнастёрки до локтей, Ведмеденко сделал первый шаг. Тигр громогласно зарычал и бросился на него.

 

Ленин спал, лёжа на спине, и был больше похож на покойного, чем на спящего. Сталин, Троцкий и Новик смотрели на него с горестным любопытством.

– А Шишкин наш больше похож, – сообщил шёпотом Новик.

– На кого? – удивился Сталин.

– На Ленина.

– Так это и есть Ленин. – Сталин усмехнулся, и Новик стукнул себя, дурака, кулаком по лбу.

 

Это полное риска и ответственности решение, возможно, сегодня кто-то назовет авантюрой. Но для таких людей и великий индийский поход – тоже авантюра. Не для них наш рассказ, а для тех, кто искренне и непредвзято жаждет знать, как всё было на самом деле.

 

Они лежали рядом: задушенный Ведмеденкой тигр и сам Ведмеденко с развороченной тигром грудной клеткой. Наталья положила ему на грудь белоснежную простыню, и та сразу напиталась кровью. Рядом стоял Брускин, чуть поодаль – все остальные. В добрых маленьких глазах Ведмеденки появились слёзы и скатились по вискам.

– Почему вы плачете? – тихо спросил Брускин.

– А я завжды плачу, колы вспомяну, що мене батько казав... – продолжая плакать, ответил Ведмеденко.

– Что же он вам сказал?

– Казав, що не зробити нам всемирну революцию...

– Это почему же? – удивился Брускин.

– Вин казав, що на всемирну революцию нам жидив не достане. Тому я и плачу.

– Ну почему же? – растерянно улыбнулся Брускин. – Посмотрите: все наши боевые товарищи – настоящие революционеры! – Комиссар повернулся и с гордостью указал на стоящих плотной толпой красноармейцев.

– Та яки кацапы революционеры!.. – Ведмеденко поднял руку, но она вдруг безжизненно упала. Умер Ведмеденко.

 

Горки. 23 февраля 1923 года.

 

Медсестра Верочка, молодая, рано начавшая полнеть блондинка с добрыми голубыми глазами, держа в руках аппарат для измерения артериального давления, остановилась перед дверью ленинской комнаты и спросила шёпотом сидящего у двери пожилого усатого охранника в кожанке, с наганом в кобуре на боку:

– Никитич, ну как он?

Охранник расстроено нахмурился.

– Плохо. Чихал всю ночь.

 

Задремавший на посту номер один Никитич испуганно открыл глаза и прислушался. Из ленинской комнаты доносился какой-то шум. Никитич поднялся. В комнате что-то упало и разбилось. Никитич открыл кобуру. Стало тихо. Тогда он неслышно подошёл к двери и прислушался. Теперь из ленинской комнаты доносилось ритмичное позвякивание кроватной панцирной сетки. Никитич не поверил и прижался ухом к двери. Удары были сильными и ритм размеренным. В глазах Никитича загорелись весёлые мужские огоньки, он покрутил ус, сел на стул и проговорил успокоено и удовлетворённо:

– На поправку Ильич пошел.

 

Говорят, что трагедия нашей партии началась тогда, когда не стало Ленина, но это не так. Трагедия началась тогда, когда Лениным стал Шишкин.

 

Москва. Кремль. 1 апреля 1923 года.

 

В кабинет Троцкого ворвался взбешённый Сталин и кинул ему на стол какие-то листки.

– Лев, что это? – не сдерживаясь, крикнул он.

Троцкий стал просматривать листки, пробегая глазами, прочитывая вслух:

– "Декрет. Сим высочайше повелеваю вернуть в русский язык букву ять. Председатель ВЦИК Ульянов-Ленин". Лихо! А как подписываться научился, каналья! "Об обязательном ношении корсетов для партийных и советских работников женского пола". – Троцкий поднял глаза: – Коба, откуда это?

– Отобрал в коридоре у Каменева с Зиновьевым! Хорошо, что удалось перехватить...

– Слушай, а если он им расскажет? – спросил Троцкий.

– Это не страшно. Всё равно никто не поверит. Страшно то, что он раскалывает партию! И ты видишь, куда он клонит? Это же реставрация капитализма!

 

Но некоторые декреты Шишкина не удалось перехватить. Так родился НЭП.

 

– Теперь ты посмотри, – Троцкий вытащил из стола папку и раскрыл её. Там лежали фотографии. Сидя в кресле, Шишкин в кепке то таращил глаза, то не смотрел в объектив, явно издеваясь над фотографом.

– Мы собирались напечатать ко дню рождения его фотографию в "Правде" и "Известиях", чтобы подбодрить рабочих. Ему это сказали, и вот какой привет рабочим он передал. Он делает из Ленина идиота! Что скажут потомки?

– Это надо спрятать и никому никогда не показывать. – Сталин закрыл папку.

 

Горки. 10 апреля 1923 года.

 

Быстрым решительным шагом направлялись Сталин и Троцкий к стоящему на возвышении знаменитому дому в Горках.

– Лев, только не садись играть с ним в карты, – предупредил Сталин. – Я вчера ему все свои партвзносы проиграл.

Держа носовой платочек у красных, заплаканных глаз, спускалась по ступенькам Крупская. Она посмотрела на Троцкого и Сталина и, всхлипнув, сказала:

– Что вы сделали с Лениным! – И побежала, плача, вниз.

Они ворвались, разъяренные, в комнату. Шишкин лежал на не застеленной кровати в костюме и ботинках и пускал в потолок толстые кольца дыма.

– Намасте! (индийское приветствие) – не вставая, приветствовал он вошедших. Сталин подскочил к кровати и, с трудом сдерживая себя, чтобы не вцепиться негодяю в горло, закричал:

– Ты зачем Надю обидел?!

– Какую Надю? – удивился Шишкин.

– Жену!.. Владимира Ильича!..

– Ах, эта... Она лезет ко мне с интимностями, а я не могу, я всё-таки вождь мирового пролетариата, а не какой-нибудь...

– Не ври! – закричал, подскакивая, Троцкий. – Надежда Константиновна не такая! Она само целомудрие нашей партии!

Шишкин сел и, пожав плечами, сказал:

– Поэтому я к ней и не притрагиваюсь. И вообще, господа, разве может быть у вождя такая жена? Я думаю, мне следует с ней развестись, и как можно скорее.

– Я тебе разведусь, гад! – Сталин сжимал кулаки. Троцкий с трудом удерживал его. Шишкин, однако, не испугался и продолжал развивать мысль:

– Да-с, милостивые государи. А потом пошлю по всей Руси гонцов. Пусть кликнут клич, и слетятся сюда красны девицы, словно райские птицы. Встанут они передо мной, очи потупив, а я...

– Владимир Ильич! – закричал в истерике Троцкий. Сталин посмотрел на него удивленно, Шишкин – одобряюще.

– Чёрт! – чуть не заплакал Троцкий, отвернулся, закрыл глаза и стал быстро-быстро повторять вслух, чтобы запомнить раз и навсегда: – Шишкин, Шишкин, Шишкин, Шишкин, Шишкин, Шишкин, Шишкин, Шишкин... – Повернулся, посмотрел на Шишкина и сказал, к полному своему ужасу: – Владимир Ильич...

– Я вас слушаю, – откликнулся Шишкин. – Кстати, что это за фамилия у вас такая странная – Троцкий?

– Это мой революционный псевдоним! – закричал в истерике Троцкий. – А настоящая моя фамилия – Бронштейн!

– Вы еврей, сто ли? – удивился Шишкин. – А вы? – обратился он к Сталину.

– Я грузин, – мрачно ответил тот.

– Фамилия?

– Джугашвили.

Шишкин с сомнением посмотрел на Сталина:

– Господа, какое же вы имеете право Россией править? – улыбаясь, спросил он.

– Черносотенец! Охотнорядец! Реставратор капитализма! – закричал Троцкий и кинулся на Шишкина с кулаками, но его удержал Сталин.

 

Горки. 22 апреля 1923 года.

 

Оставив праздничный обеденный стол, Шишкин, Сталин и Троцкий сидели за столом ломберным. На нём лежали пенсне Троцкого и трубка Сталина. Шишкин был доволен своим днём рождения. Он был сыт, пьян и, безжалостно выигрывая, благодушно витийствовал:

– Нет, милостивые государи, если вы не видели Индии, значит, вы не видели ничего! Взять, к примеру, мавзолей Тадж-Махал в Агре! Это же белый сон, застывший над водою!

– Что значит слово "мавзолей"? – спросил Сталин, не отрывая взгляда от карт и нервно посасывая указательный палец. Вопрос был обращен к Шишкину, но Шишкин вопросительно и требовательно посмотрел на Троцкого.

– Был в старину такой император, Мавзол, – заговорил Троцкий, подслеповато щурясь. – Кажется, персидский... Желая после своей смерти, так сказать, тления убежать, он повелел построить подобающее его силе и славе сооружение, себя забальзамировать и выставить там для всеобщего обозрения. Чтобы все говорили: Мавзол жив. Так вот, подобные культовые сооружения и стали называться мавзолеями.

Шишкин поморщился:

– Я слышу в вашем голосе иронию, батенька, и совсем её не разделяю. Ведь это же прекрасно – тления убежать! А знаете что? Пожалуй, я издам декрет о посмертном бальзамировании вождей революции для последующего экспонирования их потомкам. Это чтобы вы не решили, что я думаю только о себе.

Сталин и Троцкий переглянулись. Оба были на грани помешательства.

Шишкин вытащил из кармана часы, взглянул на них и покачал головой:

– Увы, господа, праздник окончен. Я больной человек, у меня режим. Сейчас придёт сестра милосердия. Измерение кровяного давления, господа, требует уединения и сосредоточенности. Никитич! – крикнул он. – Зови Верочку! А это в честь своего дня рождения я вам дарю! – Шишкин указал на выигранные им трубку и пенсне. – Забирайте!

 

День рождения вождя мирового пролетариата дивизия Колобкова отметила взятием Агры.

 

Человек двадцать конников с развевающимся красным знаменем выскочили из-за поворота улицы и, пугая прохожих, понеслись к мавзолею Тадж-Махал. Но увидев его, красные конники перестали нахлёстывать лошадей, те замедлили бег и остановились. И знамя уже не развевалось, а поникло тряпицей. Колобковцы сползли с лошадей и, открыв рты, безотрывно смотрели на белоснежное чудо. А татары и башкиры, революционностью которых как-то хвастался Колобков, упали на колени, приникли к земле руками, грудью и лицами.

– Мама моя... – прошептал Колобков.

 

Воистину бездонная тема: Ленин в Индии, и она без сомнения, будет ещё досконально исследована. Мы же ограничимся пока лишь несколькими мимолётными эпизодами пребывания Владимира Ильича на индийской земле...

 

По широкой красноземной дороге, по которой шли в обе стороны странники, нищие, паломники, чёрные буйволы тащили арбы с огромными колёсами, бежала пара добрых лошадей, запряжённых в хорошую подрессоренную коляску. Новик правил лошадьми, курил, посматривал рассеянно по сторонам. Похоже, ему было хорошо. Опустив соломенную шляпу на глаза, сзади дремал Ленин.

– Иван Васильевич! – подал он вдруг голос, и Новик вздрогнул от неожиданности, оглянулся. Ленин смотрел на него весело и дружелюбно.

– Ну ты совсем отживел, Владимир Ильич, – сказал Иван, улыбаясь. – Верно, воздух здесь такой, лечебный...

– Вот и колдунья ваша не понадобилась! – воскликнул Ленин и заливисто засмеялся.

– Не, к Кангалимм-колдунье всё равно заедем... Это даже не приказ, Ильич, это... задание...

Ленин уселся поудобнее и, вертя головой, стал с интересом рассматривать текущую в разные стороны людскую массу.

– Идут, идут – и куда идут... – задумчиво проговорил он и вновь обратился к Новику: – Послушайте, Иван Васильевич, как вы думаете, если они узнают... если им сейчас объявить, что здесь... Ленин... Как вы думаете, что будет?

Иван задумался, представляя, и, объехав лежащую посреди дороги корову, ответил:

– А ничего не будет... Индия... Мы вот бьёмся-бьёмся, а всё как в песок... Ничего не будет!

Похоже, эта мысль поразила Ленина, он замер, задумавшись, и вдруг улыбнулся, махнул рукой и воскликнул:

– А ведь это прекрасно!

После чего вздохнул с облегчением, вытянулся, прикрыл лицо шляпой.

Один из ночных привалов устроили на пологом, заросшем кустарником берегу Ганга. Солнце опускалось, кровавя воду, на золотом с лазурью куполе неба вот-вот должны были проклюнуться звёзды. Новик сидел на корточках у костра, кашеварил. Ленин вышагивал неподалёку взад-вперёд, по привычке сунув большие пальцы рук в вырезы жилета, и вдруг остановился. Внимание его привлекли тысячи, да нет, пожалуй, миллионы мелких серых пичужек, облепивших прибрежный кустарник. Оглядываясь на ходу, он заторопился к Новику:

– Иван Васильевич, что это за птицы? Мне кажется, я их где-то видел...

– Соловьи, – буднично ответил Иван, помешивая в котелке похлёбку.

– Как, – опешил Ленин, – наши соловьи?

– Наши, чьи же ещё... Курские... – Новик попробовал похлёбку и поморщился.

– Погодите, но ведь уже весна, почему же они не летят... на родину? – Ленин был очень взволнован. Новик оторвался от своего занятия, поднялся, прогнулся в пояснице, с хрустом расправил плечи. Сказал равнодушно:

– Да кто ж их знает.

– Но ведь уже пора... пора домой! – воскликнул Владимир Ильич. Он попятился от костра, повернулся и вдруг побежал к Гангу.

– Ильич! – окликнул его Новик. Но Ленин не слышал. Он бежал вдоль берега, взмахивая руками, и кричал:

– Эй! Летите домой! Слышите? Летите на родину! Э-эй!

Соловьи испуганно снимались, взмывая вверх, сбивались в огромные стаи, кружили в сереющем небе, а Ленин всё бежал, взмахивая руками, и кричал:

– Э-эй! Летите домой! Летите, летите, летите домой!

 

Город Бенарес (Варанаси). 1 мая 1923 года.

 

Множество храмов и кумирен стояло на берегу Ганга, спускаясь к самой воде. Несмотря на ранний час – солнце только поднялось над горизонтом, – в воде у берега стояли тысячи пришедших со всей Индии паломников. Молодые, старые, красивые, уродливые, здоровые, больные – все совершали омовение, и на лицах всех была благодарность этому утру и новой, счастливой жизни, в которой ещё предстояло родиться. И среди них был Ленин. Как и все, он совершал омовение в одежде, был в брюках, сорочке и жилетке, оставив на берегу пиджак и соломенную шляпу. Как ребёнок, Ленин радостно подпрыгивал, хлопая ладонями по воде, смеялся и даже повизгивал от удовольствия. Новик сидел на берегу, курил и наблюдал, щурясь на солнце, за Ильичом – снисходительно и любовно, как мамаша за родным расшалившимся дитём.

Все было хорошо, одно плохо – не было у Новика третьего глаза в затылке, иначе бы он увидел крадущуюся вдоль стены храма и не сводящую с него полубезумного взгляда, одетую почему-то в форму солдата английской колониальной армии мисс Фрэнсис Роуз.

Ленин вышел на берег, отряхнулся, как собачка, и засмеялся, идя к Новику. Иван встал, протянул полотенце.

– Словно заново родился! – обрадовано воскликнул Ленин, но в глазах его вдруг мелькнула тревога, потому что он увидел выбегающую из-за угла с пистолетом в руке Фрэнсис.

– Иван Васильевич! – воскликнул он и сделал шаг вперёд – навстречу собственной смерти.

Грянул выстрел.

Новик резко обернулся и успел подставить руки, на которые упал вождь. На левой половине груди Ленина на мокрой от воды сорочке быстро расплывалось алое пятно. Ленин умер мгновенно. Фрэнсис в ужасе смотрела на убитого ею человека. Иван поднял на неё полные растерянности глаза.

– I meant to kill you! You! You! You, damned centaur! – закричала англичанка и, бросив пистолет, упала на землю, забившись в истерике. К ним подходили испуганные индийцы.

 

То, что не смогла сделать русская революционерка Фанни Каплан, сделала английская аристократка Фанни Роуз. Судьба её сложилась в дальнейшем печально. Сразу после своего рокового выстрела она сошла с ума, была отправлена в метрополию и вскоре умерла в одной из психиатрических лечебниц близ Лондона.

 

Иван сидел на берегу Ганга и, обхватив голову руками, пьяно раскачивался из стороны в сторону. Брахманы в белых одеждах суетились вокруг большого погребального костра. Проходившая мимо группа англичан-туристов остановилась, заинтересованная происходящим.

– Это кто-то очень знатный, возможно даже махатма, – стал объяснять им толстяк-англичанин в пробковом шлеме. – Посмотрите, для него приготовлено только сандаловое дерево. А запах! Его поливают очень дорогими благовониями.

– А это кто? – спросила длинная дама с "лейкой" на плоской груди, глядя на Новика. Толстяк пожал плечами:

– Думаю, его ученик.

Иван не слышал и, всё так же сжимая бедную свою головушку руками. Зажмурив до боли в мозгу глаза, он раскачивался из стороны в сторону и мычал нутром. Брахман что-то сказал, поднял факел, и погребальный костёр ярко вспыхнул. Англичане испуганно отпрянули. Защёлкали фотоаппараты.

– О-ох, и на кого ты-ы на-ас поки-ину-ул! – завыл Новик горько-горько.

– Это песня радости, – стал объяснять англичанин. – Он радуется тому, что душа его учителя поднимается к небу для последующего перевоплощения.

Ленин лежал наверху, прикрытый слоем сандаловых дров, и идущий снизу жар начал корёжить его и поднимать.

– Идемте, господа, это уже не так интересно, – заторопил толстяк своих спутников, и те послушно и торопливо пошли за ним. Но одна худая англичанка остановилась и повернулась, решив сделать последний снимок. Огонь и жар сжали сухожилия рук и ног, и Ленин вдруг сел и погрозил в объектив кулаком.

 

Итак, теперь мы знаем точную дату смерти вождя: 1 мая 1923 года. А может, и хорошо, что мы не знали её раньше. Ведь тогда каждый Первомай нам пришлось бы приспускать флаги и праздничные демонстрации украшать не кумачом, а траурным крепом.

 

Горки. 24 января 1924 года.

 

Ночью, когда Шишкин спал, в ленинскую комнату бесшумно вошли двое. Они подошли к кровати, выхватили из-под головы спящего подушку и, прижав её к лицу спящего, навалились сверху. Шишкин кричал и бился, но глухо и недолго. Когда всё было кончено, один из неизвестных убрал подушку, посмотрел в мирное лицо Шишкина и пообещал с сильным кавказским акцентом:

– Будет тебе мавзолей.

 

Теперь, когда мы знаем всё, разговоры о том, убирать ли Ленина из Мавзолея и убирать ли сам Мавзолей, становятся лишними и даже смешными. Прах Ленина давно растворился в водах Ганга. Что же касается Шишкина, человека в высшей степени жалкого и никчемного, то, нам кажется, его надо оставить там, где он лежит. Оставить как парадокс истории, а потом, это была его идея, и он так этого желал! И Мавзолей, конечно, следует оставить как памятник чужим человеческим слабостям и нашему великодушию. но, разумеется, фамилию на фронтоне придется сменить: Шишкин.

 

Мёртвый город. Тогда же.

 

Круглое лицо мальчика-индийца с глазами, полными страха и решимости этот страх преодолеть, было обращено к красной круглой луне. Во всём Мертвом городе, кроме него, никого сейчас не было. Мальчик достал из-за пазухи что-то завёрнутое в тряпку, развернул, и страх и решимость в его взгляде сменились ненавистью. Это был эфес Новиковой шашки, сломанной в поединке с князем Ахмад Саид-ханом, отцом этого мальчика.

Орден Боевого Красного Знамени кроваво расплывался в неверном лунном свете.

Мальчик бросил эфес в яму, зажёг воткнутую в землю благовонную палочку, встал на колени, сложил ладони у подбородка и заговорил высоким и дрожащим детским голоском:

– О, айсуры! Приведите сюда того, кто убил моего отца! Я отрежу ему уши! Я выколю ему глаза! Я отрублю ему голову! Я вырву его сердце!

 

Глава вторая

Коромандельский берег. Точная дата не установлена.

 

Только через несколько месяцев после смерти Владимира Ильича Иван нашёл наших. Красноармейский лагерь – палатки и шалаши – расположился частью прямо на берегу Бенгальского залива, частью в джунглях.

Лошадь шла шагом. Иван смотрел по сторонам радостно, как бывает, когда возвращаешься к родным после долгой отлучки.

Ивана не узнавали, но и он пока не мог никого узнать. На песчаном пляже красноармейцы играли в какую-то странную игру, пиная ногами резиновый шар и бегая за ним кучей.

– Овсай! – кричал один непонятное слово.

– А я говорю – корнер! – возражал другой ещё более непонятно.

Иван привязал лошадь к пальме и направился к большой штабной палатке. Мимо шёл красноармеец в будёновке, но босой, и вместо галифе на нём была длинная голубая шёлковая юбка. Оттопырив мизинец, красноармеец кушал банан, покачивая при ходьбе бёдрами. Иван узнал его и окликнул:

– Фомин!

Тот тоже узнал комдива:

– Здрасьте, Иван Васильевич!

– Ты чего это вырядился?

– Обносились, Иван Васильевич, надо же в чём-то ходить, – ответил Фомин и пошёл, вихляя задницей, дальше. Иван озадаченно смотрел ему вслед, решительно ничего не понимая. И вдруг кто-то чуть не сбил его с ног. Это был Брускин.

– Григорь Наумыч! – обрадованно воскликнул Новик и развёл руки для крепкого мужского объятия.

– Добрый день, товарищ Новиков, – поприветствовал его Брускин так, будто они вчера расстались. Руки у Ивана опустились.

– Постойте, постойте, Иван Васильевич... – Брускин наморщил лоб, вспоминая. – Ведь вы из Москвы?

– А откуда же? – обиженно и зло ответил Иван.

– Простите. Я тут совсем закрутился. – Брускин обнял Новика. – Ну как там дела, как моя бабушка?

– Бабушка?.. Да ничего бабушка... – Обида всё ещё не оставляла Ивана.

Глаза Брускина загорелись:

– Фрукты кушала?

– Еще как. Аж за ушами трещало.

– Ну какая она нонеча, расскажите! – спросил по-детски нетерпеливо комиссар.

– Да бабуля как бабуля, крупная такая, весёлая, всё сидит, семечки лузгает...

Глаза Брускина стали гаснуть. Новик заметил это и стал чесать затылок, размышляя.

– Это, может быть, соседка, тетя Дуся? – с надеждой спросил Брускин.

– Ну да, соседка! – обрадовался подсказке Иван. – А твоя... худенькая такая, седенькая...

Глянул повнимательней на Брускина и прибавил:

– Носатенькая...

Брускин счастливо улыбнулся.

– Да, я вылитый бабушка, это все говорили.

Новик облегчённо вздохнул и спросил прямо, глядя на комиссара с сомнением:

– Григорь Наумович, вы тут что, бетеля обожрались?

– Да нет, скорее климат... и вообще... как-то всё не так... и не туда, – ответил Брускин, сам не зная ответа. – Идёмте скорей! Товарищ Шведов совсем запутался.

В большой командирской палатке стоял индийский трофейный столик с гнутыми ножками, а на столике стоял или сидел Шведов. Понять это было невозможно, как невозможно было понять, где начинаются и где кончаются руки и ноги начштаба. Шведов действительно запутался и молча и страдальчески смотрел перед собой.

– Это ёха, – озабоченно объяснил Брускин. – У нас ею многие стали увлекаться...

– А зачем ты-то, Артём? – спросил Новик, закуривая.

– Курить хотел бросить, – объяснил Шведов.

– Сейчас я тебя распутаю, – пообещал Иван и с силой потянул руку Шведова.

– О-ой, Иван, не надо! – заорал начштаба. – Лучше дай затянуться.

Новик сунул Шведову в рот цигарку, и тот с наслаждением запыхал дымом.

– А где Наталья? – спросил Новик.

– Загорает Таличка, – ответил Брускин деловито и нежно.

– Чего?

– Принимает солнечные ванны, – объяснил комиссар. – Да! Вы ведь не в курсе. Мы с ней теперь муж и жена!

Иван молчал, не двигался, каменел лицом, наливался изнутри неудержимой яростью не к кому-то конкретно, а вообще.

– Не горячись, Иван, – попросил запутавшийся Шведов и сплюнул потухшую цигарку.

Но Новик взревел, выхватил из ножен саблю и стал крушить всё вокруг. Он исполосовал палаточную ткань в лапшу и вышел наружу. Вслед ему смотрели испуганный Брускин и распутавшийся Шведов.

Иван ломился сам не зная куда сквозь густой кустарник, рубил его налево и направо и вдруг остановился и прислушался. Наталья пела:

Мы красные кавалеристы, и про нас

Былинники речистые ведут рассказ...

На песке у самой воды стояла Наталья, бесстыже голая, как маленькая девочка, для которой стыда ещё нет. Уперев руки в бока и прогнувшись в спине, она подставила вечернему растущему солнцу свой беременный живот. Он был чудовищно огромен, определённо больше солнца, а сверху ещё лежали две большущие её груди, чего у солнца вообще не было. Иван потрясённо смотрел на эту новую красоту Натальи и долго не мог отвести взгляда. Но всё же сделал усилие, отвернулся и прокричал срывающимся голосом:

– Наталья! Это я, Иван! Прикройся!

– Иванушка! – закричала Наталь и побежала навстречу, раскрыв объятия, и Иван зажмурился, чтобы не ослепнуть.

 

В платье, сшитом из трёх или четырёх старых гимнастёрок, Наталья сидела у воды, сцепив руки и положив их на колени. Иван лежал рядом на боку, курил, смотрел на неё, новую, чистую, какую-то просветлённо-красивую.

– Кого ждёшь-то? – спросил он, стараясь быть спокойным.

– А кто родится, тот и будет. Мальчик – мальчик. Девочка – девочка. А лучше двое, – просто и радостно ответила Наталья.

– Да там небось трое сидят, – высказался Новик.

Наталья залилась звонким смехом и уткнулась лицом в ладони.

– Что же ты не дождалась меня, Наталья? – с укоризной в голосе спросил он.

– Обидел ты меня, Ваня, – тихо, покойно заговорила Наталья. – Я без тебя руки на себя накладывала, а потом... – Она помолчала, подбирая слова и покраснела вдруг от смущения.

– Блядовала... – подсказал Иван.

– Почему блядовала, – не согласилась Наталья. – Любила. Всех любила, чтоб тебя одного забыть. А Гриша пожалел меня, и я ему по гроб жизни благодарна и никогда ему не изменю...

Иван опустил голову и вдруг вскинулся.

– Погоди, Наталья, по сроку он ведь может и мой быть!

– Может и твой, - легко согласилась Наталья. – Мне всё равно чей. Я вот только родить одна боюсь. Нет осталось женщин в корпусе. Кого убило, кто от болезней помер, а остальные к ханам в гаремы пошли.

Похоже, мысль о том, что это может быть его ребёнок, очень обрадовала Ивана и успокоила.

– Не боись, Наталья! – заговорил он с воодушевлением. – Приходилось мне и этим заниматься, не боись, родим! Мой... Как пить дать – мой!

– Таличка!.. – донёсся до них жалобный голос Брускина.

Наталья оглянулась. Вдалеке стоял Брускин и смотрел на них, не решаясь подходить. Наталья махнула рукой и ласково крикнула:

– Иди сюда, Гришуля!

 

Сидели отцы командиры, пригорюнясь, в кое-как зашитой палатке Шведова.

– Что ж, никакой помощи нам теперь не ждать? – мрачно спросил Колобков.

Иван помотал опущенной головой.

– Значит, надо назад идти, к своим пробиваться! – горячо подал идею Шведов.

Иван поднял на него глаза:

– Нельзя. Приказ был – держаться.

– Чей приказ? – спросили сразу несколько голосов.

– Ленина... Мировая революция через Европу пойдет... Потом на Америку... А уж потом к нам... А до тех пор мы держаться должны...

Стало тихо. Долго молчали.

– Но неужели они ничего, ничего нам не прислали? – с отчаянием в голосе спросил Брускин.

– Прислали... да я не довёз, – глядя в землю, глухо ответил Иван.

 

– Началось, Иван Васильевич, началось! – испуганно, почти истерично кричал Брускин и тряс Ивана. Новик открыл глаза и зажмурился от неожиданно яркого медно-красного лунного света. Луна была большая, как медный таз.

– Я проснулся, её нет рядом, выскочил, слышу – кричит там, на берегу!

– Черт, где нитка-то у меня?.. – Иван натянул галифе и гимнастёрку, а обуваться уже не стал.

Они побежали к берегу и остановились, прислушиваясь. Вдруг стало темно, совсем темно - невидима чёрная туча закрыла луну. Впереди закричала Наталья: утробно, протяжно, страшно. Они пошли на крик, спотыкаясь в темноте, почти на ощупь.

– Фонарь надо было приготовить, что же ты, Григорь Наумыч? – проворчал Иван.

– Так горючки же давно нет, Иван Васильевич, – оправдывался комиссар. – Я Ленина по ночам со светлячками читаю. На палочку прилеплю их и читаю. А вы говорите – фонарь...

Луна частично очистилась, и ночь стала мутно-жёлтой.

Они сразу увидели её, лежащую у воды с раскоряченными ногами. Наталья закричала так, что Брускин остановился, попятился.

– Я не могу, – прошептал он, отвернулся и зажал уши ладонями.

Иван встал перед Натальей на колени, заглянул ей в глаза. Она увидела его, отвела глаза:

– Стыдно, Иванушка, стыд-но-о-о мне-е-е, о-о-о-ой! – Слова перешли в крик.

Огомный голый Натальин живот ходил изнутри ходуном, словно кто плясал там вприсядку и подпрыгивал, уперев в бока острые локти. Иван обнял его, прижался щекой, успокаивая и одновременно сдавливая ладонями с боков, стал уговаривать Наталью ласково:

– Тужься, Натальюшка, тужься...

Наталья закричала так, как кричат единственный раз в жизни. Это был не крик, а скорее взрыв. И тут же стало тихо. Даже океан затих.

И вновь стало темно, совсем темно.

– Наталья! – позвал Иван, но она не отзывалась. Иван пощупал её лицо, холодное, безжизненное.

– Мальчик? Девочка? – прокричал издалека Брускин.

– Иди скорей, Гриш! – крикнул Иван, а сам переполз на четвереньках туда, где на подстеленном суконном одеяле лежал ребёнок. Его не было видно, но он был здесь. Иван слышал, как он покряхтывает в темноте.

– Темно, чёрт, – прошептал Иван, нашел пуповину, перекусил её и крепко перевязал ниткой.

– Она умерла, Ваня, она умерла! – закричал вдруг Брускин. – Таличка!

И вновь сразу, вдруг, очистилась луна, и Иван увидел ребёнка. Он был очень большой и очень страшный. Большая круглая голова, чёрные птичьи глазки, плоский нос, широкий синегубый рот, а на тщедушном тельце шевелились, перебирая, цапая воздух чёрными коготками, несколько ручек, как у Шивы.

От ужаса волосы поднялись на голове Ивана.

– Таличка, голубушка, ну скажи что-нибудь, что же ты молчишь? – бормотал, захлёбываясь слезами, Брускин.

Иван протянул осторожно руку к лицу родившегося, и тот мгновенно среагировал: вцепился в указательный палец мелкими острыми зубками. Иван сморщился от боли, страха и отвращения и сдавил изо всей силы его лицо и горло.

 

Человек пятьдесят красноармейцев сидели рядами на земле в тени баньяна, обращённые к стоящему Брускину. Григорий Наумович был серьёзен. За его спиной было развёрнуто знамя корпуса и висел портрет Сталина из тех, уцелевших в землетрясении. "Ленин" – было написано под ним на русском, английском и хинди. Рядом сидел Иван и в волнении мял завязанный тряпкой указательный палец, видимо болевший.

– Товарищи! – заговорил Брускин. – Первый вопрос повестки дня – приём в партию. К нам поступило заявление от товарища Новикова.

Комиссар поднял листок, который держал в руке, и стал читать:

– "Заявление. Прошу принять меня в ряды ВКП(б). Комдив Новиков". Коротко, товакрищи, но содержательно. У кого есть вопросы к товарищу Новикову? Встаньте, пожалуйста, Иван Васильевич.

Новик деревянно поднялся. Было видно, что он готовился к этому событию: сапоги начищены, обмундирование выстирано и даже каким-то образом выглажено. Ко всему он был тщательным образом выбрит, а волосы зачесал, волосок к волоску, назад. Иван кашлянул и заговорил глухим, чужим от волнения голосом:

– Родилс я в Самарской губернии, в селе Новиково, в бедняцкой семье... Во-от... В семье у нас было двенадцать детей... С детских лет познал тяжелый крестьянский труд...

Сюда, к баньяновой рощице, шла Наталья. Она похудела после родов и лицом стала похожа на маленькую большеглазую девочку, да и шла, осторожно ступая босыми ногами, как ребёнок, боящийся упасть. Одета она была в то же широкое, сшитое из старых гимнастёрок платье, из которого пёрла огромная грудь. На многажды стиранной линялой ткани заметно выделялись два тёмных мокрых пятна на сосках. Брускин, косясь, наблюдал за ней, при этом в лице его появилось что-то страдальческое.

Наталья вошла под живой навес баньяна и, удивлённо и укоризненно глядя то на Брускина, то на Ивана, остановилась. Иван тоже заметил её и замолчал.

– Ну, нельзя же так, товарищи! У нас всё-таки закрытое партсобрание! – возмутился кто-то из старых партийцев.

– Что тебе, Таличка? – стараясь быть как можно более ласковым, обратился к ней Брускин.

Но она не ответила.

– ...Потом пошел на империалистическую, а за что воевал – не понимал... – вновь забубнил Иван.

– Что же вы?! – заговорила вдруг Наталья, вскинув брови, детским голоском, с детской интонацией, укоризненной и капризной. – А причащаться кто будет? Я вас жду-жду, а вы не идёте.

– Хорошо, Таличка, хорошо, – боясь расстроить её, ласково пообещал Брускин. – Подожди немного – мы скоро...

 

 

Наталья шла впереди широким шагом, держа в опущенной руке гремящую цепь и помахивая ею, как кадилом. Брускин и Иван шли сзади.

– Ну, как, вы уже почувствовали? – негромко, но очень заинтересованно спросил Брускин.

Иван выглядел усталым и озабоченным.

– Чего? – не понял он.

– Уже почувствовали себя большевиком? – допытывался комиссар.

Иван прислушался к себе и кивнул. И тут же посмотрел на Наталью и нахмурился.

– Не могу я это выносить!

На лице Брускина вновь появилось страдальческое выражение.

– Что делать, Иван Васильевич, что делать... Вы знаете, с моей бабушкой было нечто подобное, когда папу отправили в пожизненную каторгу, а мама умерла... И ничего, прошло... Главное - терпеть и не расстраивать её. И всё образуется, я уверен!

Они часто спотыкались, потому что весь берег был в каких-то ямках.

Наталья оглянулась и нахмурила бровки. Брускин и Иван прибавили шагу.

На ровном, разглаженном песке было нарисовано основание церкви: притвор, средняя, – а камнями были обозначены алтарь, солея, амвон. На защитном пулемётном щитке был устроен иконостас: иконками служили маленькие фотографии красноармейцев.

Наталья встала на камушек амвона и спросила нетерпеливо:

– Ну? Что же вы не заходите?

Брускин быстро перекрестился, поклонился и вошёл.

– А ты, Ваня?

Иван вздохнул и сделал то же самое, но на глазах Натальи мгновенно выступили слёзы.

– Где же ты идешь, тут же стена! – воскликнула она дрожащим голосом. Иван ещё раз вздохнул, неумело перекрестился и вошёл там, где был обозначен вход.

Они стояли перед Натальей опустив головы, как прихожане перед священником. Наталья улыбалась.

– Гриша! – воскликнула она удивлённо. – А где же мой крест? Ты же обещал...

– Сейчас, Таличка, сейчас.

Брускин осторожно, чтобы не сломать, вытащил из-за пазухи осьмиконечный крест, сделанный из связанных нитками пластин пальмового листа. Наталья просияла от счастливого восторга.

– Ты хороший, Гриша, я тебя за это первого причащать стану. Целуй крест.

Брускин наклонился и поцеловал.

– И ручку! – неожиданно по-женски кокетливо-капризно потребовала Наталья.

Брускин чмокнул тыльную сторону её ладони. Иван безмолвно повторил те же действия.

– Слава тебе, Боже! Слава тебе, Боже! Слава тебе, Бо-оже! – звонко и весело пропела Наталья, наклонилась и взяла в одну руку кружку с морской водой, а в другую слепленную из мокрого песка просфорку.

– Причащается раб Божий Гриша-анька! – объявила Наталья и дала Брускину откусить от просфорки и запить водой.

Причащается раб Божий Ива-анушка!

На скулах Ивана катнулись желваки, но он сделал то же. Песок застрял в усах Новика, и он скрытно сплёвывал его. А детские глаза Натальи так и сияли счастьем интересной и удавшейся игры.

– А молитву Господню ты, Ваня, сегодня выучил?

Иван не слышал. Брускин толкнул его локтем.

– Молитву! – шёпотом напомнил он. – Отче наш, иже еси на небесех...

– Отче наш, иже еси на небесех... – всё больше мрачнея, стал повторять Новик.

– Да святится имя Твое, – подсказывал Брускин, умоляюще и смятённо глядя на Ивана.

Новик молчал.

– Ну что же вы, Иван Васильевич! – шептал Брускин. – Вместе ведь учили! Да святится имя Твое...

Наталья часто-часто моргала.

– Да святится имя Твое, – глухо пробубнил Иван и вдруг заорал, не выдержав: – Не могу больше! – И быстро пошел прочь, наступив сапогом на престол и шагнув сквозь стену Натальиного храма.

– А-а-а-а! – громко и звонко заревела она за его спиной.

– Ну что же вы, Иван Васильевич! – сам чуть не плача, воскликнул Брускин.

– Ты плохой, Ваня, плохой! – кричала, захлёбываясь в рыданиях, Наталья. – Ты моего деточку в землю спрятал, а место не показываешь! А я вот его найду, он тебя побьет!

И, упав на колени, продолжа реветь, стала по-звериному рыть в песке ямку.

 

– Таличка! Та-а-личка! – кричал вдалеке Брускин, бегая по берегу.

Иван присел на камень, стал развязывать забинтованный палец.

– Таличка! – передразнил он. – Сидит твоя Таличка где-нибудь в кустах, смеётся над нами.

Он сплюнул в сторону и вдруг увидел торчащий из песка указательный палец руки, словно зовущий его к себе. Иван растерянно посмотрел на свой забинтованный палец и кинулся туда, упал на колени, стал разгребать песок.

Наталья закопала себя неглубоко. Её открытые глаза и улыбающийся рот были забиты песком. На груди лежал брускинский крест.

– Та-аличка! Та-аличка! – кричал вдалеке Брускин.

Стянув с головы будёновку, Иван поднялся, скорбно и тупо глядя на Наталью. Но его голова стала инстинктивно втягиваться, когда в воздухе знакомо зазвучал вой приближающегося снаряда. Через мгновение донесся хлопок орудийного выстрела. А ещё через мгновение снаряд мощно взорвался где-то посреди лагеря. Там заржали, заметались лошади, заметались, закричали люди.

Иван взглянул на море. Сюда двигался корабль, и из дула его носового орудия вырвался огонь нового выстрела. Иван перевел взгляд на Наталью.

– Прости, Наталья, если что не так... – тихо сказал он.

Новый взрыв взметнулся в лагере, а с другой стороны длинными слитными очередями стали бить английские скорострельные пулемёты.

Иван опустился на колени и стал торопливо закапывать Наталью.

 

В тот день англичане начали жесткую карательную операцию по ликвидации наших в индии.

 

Они забились в глубь тропических джунглей, восхитительно прекрасных, если смотреть на них снаружи, и тёмных, мрачных, тягостных внутри. Иван сидел на толстом стволе поваленного дерева. Он размотал свой указательный палец и внимательно его рассматривал. Палец не только словно распух, но и стал длиннее остальных, огрубел и почернел, на его тыльной стороне торчали чёрные звериные щетинки, а вместо ногтя вырос длинный и острый чёрный коготь. Иван пошевелил своим новым пальцем и посмотрел по сторонам. Вблизи никого не было. Правда, к нему шел Брускин, разговаривающий сам с собой на ходу, но он был ещё далеко. Иван вытащил саблю, положил на ствол ладонь с вытянутым новым пальцем и резко рубанул. Поморщившись и даже качнувшись от боли, Иван коротко взглянул на валяющийся обрубок, подошвой сапога вдавил его поглубже в мягкую, влажную землю и плюнул сверху.

Брускин приближался.

Иван стянул с головы будёновку и обернул рану, из которой хлестала чёрная кровь.

Комиссар остановился рядом, внимательно и заботливо посмотрел в глаза Ивана и спросил скороговоркой:

– У вас что-нибудь случилось?

– Да ничего, палец вот отрубил, – объяснил Иван.

– Зачем? – живо поинтересовался Брускин.

– Да не нравился он мне.

– Понятно, – удовлетворился ответом Брускин. – Товарищ Новиков, у меня к вам очень важный разговор. Мы должны установить красное знамя на вершине горы Нандадеви. Тогда-то они нас заметят. Мы уже начали отбор добровольцев.

Новик помотал головой.

– Нет, Григорь Наумыч, я по горам не ходок. Да я ещё пока и комдив.

– Что вы, товарищ Новиков, пойдут представители наших горских народов, а к вам я...

– Это что же за знамя должно быть? – с сомнением спросил Иван.

– Натуральный шёлк, сто пятьдесят на сто, я посчитал.

– Чего?

– Разумеется метров.

– А древко?

– А вы видели гигантские пальмы? Товарищ Новиков, я к вам совсем по другому вопросу. Дело в том, что, мне кажется, я оттуда уже не вернусь... – Брускин опустил голову, справляясь со своей секундной слабостью. – И я бы хотел, чтобы вы взяли мой дневник. Но чтобы никому-никому! А если вдруг снова окажетесь в Москве, отдайте его моей бабушке...

– А если... я? – растерянно спросил Иван.

– Так вы же сто один год проживёте! – засмеялся, блестя повлажневшими глазами, комиссар.

Иван тоже засмеялся. И они обнялись.

 

Штат Хамагар-Прадеш. Город Химла. 5 января 1925 года.

 

В большой магазин, где торговали тканями, заскочили несколько человек, одетых в индийское и европейское платье. Угрожая наганами перепуганным продавцам и покупателям, они торопливо искали нужную им ткань. Экспроприаторами были грузины, армяне, азербайджанцы, поэтому общались между собой они на русском.

– Смотри, Георгий, такой ткань берём? – спросил один, вытаскивая из-под прилавка штуку вишнёвого сукна.

Высокий красивый красноармеец пощупал ткань пальцами и вскинул руку с поднятым вверх наганом.

– Слушай, ара, ты не понял? Шёлк надо, натуральный шёлк.

А из подсобки уже тащили именно то, что было нужно: свитки алого китайского шёлка. Его концы ползли по полу, и всё в магазине окрасилось в красное.

 

Южное предгорье Гималаев. 12 февраля 1925 года.

 

Под навесом из сосновых веток стоял аэроплан, и летчик Курочкин возился в моторе. Вокруг сидели местные жители и молитвенно смотрели на него.

– Товарищ Курочкин! – окликнул его Брускин.

Курочкин оглянулся и увидел бойцов. Они стояли, вытянувшись, в две длинные шеренги: одна держала на плечах скрученное и перевязанное знамя, другая – древко, ошкуренный ствол гигантской пальмы. Во главе шеренги стояли улыбающиеся Брускин и Шведов.

Летчик вытер на ходу руки ветошью, приложил руку к виску и доложил:

– Произвожу текущий ремонт мотора.

Брускин указал взглядом на туземцев:

– Как вы думаете, они пойдут с нами?

– Конечно пойдут. Уж не знаю, за кого они меня принимают, но что ни попрошу...

– Понятно, за кого, – пожал плечами Брускин. – Вы ведь летаете...

Курочкин бросил печальный взгляд на свой аэроплан:

– Да вот не заводится он...

 

Забегая далеко вперёд, скажем, что много, много позже аэроплан всё-таки завёлся, и лётчик Курочкин полетел на родину. Но на границе, приняв за нарушителя, его встретил наш МиГ. Самонаводящиеся ракеты не наводились на обтянутую перкалем фанеру, и тогда был применён таран. Оба самолета упали, и оба лётчика погибли. Сообщения об этом были напечатаны во всех центральных газетах, но, разумеется, не были названы фамилии лётчиков и страна, из которой летел нарушитель...

 

– Выше! Выше! Выше! – как заклинание, повторял Брускин, глядя на вершину Нандадеви.

Упорно поднималась в гору длинная вереница людей, неся на плечах великое знамя и великое древко к нему.

Высота – 4000 метров.

Была ночь. Горели на снегу костры. Сидели вокруг них восходители.

Шведов мял ноющие ладони, всовывал их в огонь, морщился.

– Болят? – сочувственно спросил Брускин.

– Болят, будь они неладны, – смущённо отозвался Шведов. – Сколько ран на теле, и ничего, а они... – Шведов вздохнул, махнул обмороженной рукой. Брускин протянул ему варежки, связанные Натальей.

– Возьмите, Артём.

– Да нет, что вы!

– Возьмите, возьмите…

Высота 5000 метров.

– Хетти! Хетти! – испуганно и возбуждённо галдели туземцы, указывая на разбросанные по снегу человеческие черепа и кости, а также на идущие от них следы босых ног.

– Что это значит, Григорий Наумович? – не понимал Шведов.

– Это значит, что мифы становятся реальностью, – задумчиво глядя на кости, ответил Брускин. – Только скверно, что они – людоеды.

– Они уходят, Григорь Наумыч! – оторвал его от размышлений Шведов.

Туземцы не шли, бежали вниз. Шведов вытащил из кобуры маузер.

– Может, остановить?

– Пусть уходят, – меланхолично произнес Брускин и вдруг сорвался, закричал убегающим в спины, размахивая кулаком: – Проклятая Вандея! Ренегаты! Иуды!

Высота 5500 метров.

Восходители окружили то место, где спал Брускин. От него осталась будёновка и раздавленные очки. На снегу хорошо были видны следы босых ног.

– Хетти комисал слопал, – убеждённо сказал китаец Сунь и прибавил: – Сунь знает.

– Что делать будем, товарищ Шведов? – жалобно спросил один из восходителей.

– Как что? – удивился Шведов. – Выше пойдём!

Высота 6000 метров.

Впереди стояло что-то вроде сложенного из плоских камней крохотного домика, и в сгущающихся сумерках из его щелей сочился золотисто-розовый свет. В домике в позе лотоса сидел индиец в одной набедренной повязке, и тело его, а особенно голова, излучало тот самый свет. Вблизи он был таким ярким, что было больно смотреть глазам, и настолько тёплым, что восходители снаружи грели о камни замерзшие ладони.

Под сидящим зеленела изумрудная травка.

– Браток! – окликнул его Шведов. Он произнёс это слово не так уж и громко, но, вероятно, для привыкшего к абсолютной тишине йога звук его был подобен взрыву. Йог упал набок как сидел – со скрещёнными ногами и лежащими на коленях ладонями, – и излучаемый им свет стал меркнуть на глазах. Скоро это был просто скрюченный синий труп индийца, лежащего на побитой инеем траве.

Высота 6001 метр.

– Я ничего не вижу... – удивлённо произнёс Шведов, щупая перед собой воздух руками и не решаясь сделать хотя бы шаг. Но он не стал жаловаться, жаловаться было некому, потому что ослепли все.

– Ме вераперс вхедав! – кричали одни.

– Ес вочинч чем теснум! – кричали другие.

– Мэн хэч бир шей кермюрям! – кричали третьи.

(– Я ничего не вижу! – груз., арм., азерб.)

И остальные кричали что-то на своих языках. Они забыли вдруг русский или, ослепнув, не желали или не могли больше на нём разговаривать.

Шведов обессилено сел в снег, вытащил кисет и попытался свернуть самокрутку, но табак высыпался, а кисет упал в снег. Шведов не стал его искать и заплакал. Он не видел, как, щупая перед собой руками воздух, столкнулись двое.

– Сэн ким сэн? – спрашивал, падая, один.

– Иск ду овесс? – падая, спрашивал другой.

(– Ты кто? – азерб., арм.)

Они упали в снег и, сцепившись, стали кататься по нему и бить один другого по лицу и невидящим глазам, пока не раздался выстрел и один перестал бить другого.

И в других местах раздались выстрелы.

Шведов сидел, не двигаясь, слушал незнакомые крики, чужие слова проклятий. Стрельба разгоралась. Слепые стреляли в слепых не очень метко, но часто – до последнего патрона. Пули свистели рядом, и одна, пролетая, коснулась щеки Шведова. Он не испугался, даже не вздрогнул, а зачерпнул пригоршню снега и приложил к окровавленной щеке.

– Дзмебо, модит чемтан, ме тхвэн гихснит! (– Братья, идите ко мне, я вас спасу! – груз.) – кричал высокий красивый красноармеец с непокрытой головой, и те, кто понимал его язык, шли к нему. Взявшись за руки, они образовали цепочку и пошли за ним. Он не обманывал их, просто ему, наверное, казалось, что он видит, он верил в это. Но он был слеп, как все, он повёл их к глубокой, голубеющей льдом пропасти и первым беззвучно полетел в неё, увлекая за собой остальных...

Стрельба затихала, слышались только крики раненых и стоны умирающих.

Шведов в задумчивости откусывал и жевал напитанный собственной кровью снег.

Не ослеп только китаец Сунь. Он щурил узенькие глазки, смотрел на сияющую вершину Нандадеви и исступленно повторял:

– Высэ! Высэ! Высэ!

Высота 6111 метров.

На ровном белом склоне алел огромный красный прямоугольник знамени. С неба сыпала снежная крупа, и потому он на глазах бледнел, становился розовым и скоро слился с окружающей белизной.

 

В огромной пещере горел один большой костёр, и около него сидели хетти женского пола, а также дети и смотрели на ритуальное действо.

Брускин стоял у ритуальной стены, залитой старой кровью. На уровне головы комиссара на камне засохли остатки почерневшего мозга с прилипшими волосами. Страшные и агрессивные хетти-мужчины наступали на Брускина. У передних в руках были копья с каменными наконечниками, у остальных – просто остроугольные камни.

– Хга! - скомандовал вождь, самый крупный и самый сильный, и дикари приблизились ещё на один шаг.

Брускин был измучен и возбуждён. Щёки его горели лихорадочным румянцем. Он был без будёновки, без очков, без штанов, но не терял надежды. И он выбросил вперед руку и заговорил скороговорно, как на митинге:

– У Гегеля диалектика стоит на голове. Надо её поставить на ноги, чтобы вскрыть под мистической оболочкой рациональное зерно! (Маркс К., Энгельс Ф., Сочинения, т. 23, стр. 21.)

– Хга!

Ещё на шаг Брускин приблизил себя к мученической смерти.

– Агностик говорит: не знаю, есть ли объективная реальность, отражённая, отображённая нашими ощущениями, объявляю невозможным знать. (Ленин В.И., ПСС, т. 18, стр. 129.)

– Хга!

Кремневые наконечники на копьях нетерпеливо подрагивали у его груди.

Румянец исчез с растерянного лица Брускина, и из глаз побежали слёзы.

Дикари ждали последнего его слова.

– Эйнцике либе бобэн, хэлф мир... (Единственная любимая моя бабушка, помоги мне... – идиш.) – прошептал он вдруг, и улыбнулся, и надежда, но иная надежда возникла в его глазах.

Вождь не давал свою страшную команду, и Брускин вдруг запел тоненько, тихо, нежно:

Их дер молзих ин дэм фрайтих авдернахт.

Ой вос фар а ширэ дер татэ мит ди киндер занбэахт!

Флэг зинген эмирес флэг дер татэ дих авекзэцин цу бомки мит а лэфэлэ!

Гебн митн фингерл а кнак.

Флэг ди бобэ мит гойдэрл – шоклн митн кэпэлэ.

Ой вэй виншмак!

(Я вспоминаю вечер в пятницу.

Ах, как мы пели, Отец и нас восемь детей, молитвенные песнопения!

Отец стучал ложечкой и щёлкал в такт пальчиком,

А бабушка улыбалась и покачивала головкой.

Ах, какое это было счастье! – идиш.)

 

Немало славных страниц было вписано нашими кавалеристами в секретную книгу Великого похода, но в ряду побед больших и малых битва близ Курукшетра всё же стоит особняком.

 

Штат Раджастхан. Близ Курукшетра. 1 апреля 1929 года.

 

Бывшая Иванова дивизия, уменьшившаяся за годы непрерывных боёв и походов до размеров сотни, томилась в ожидании командирского слова. Были сумерки, и Новик то опускал бинокль, то вновь прикладывал его к глазам не в состоянии определить – кто же находится на другом краю огромного поля, на котором пять тысяч лет назад сражались между собой боги и люди?

Дивизия – сотня Новикова – скрывалась в кустарнике, и противник, тоже примерно сотня, их не замечая, двигался неторопливым шагом.

– Да англичанка это, Иван Васильевич! – подсказал нетерпеливо ординарец Государев-внук.

Новик оскалился в улыбке:

– Сперва врежем, потом разберемся. – И, привстав в стременах, повернулся к своим, закричал: – Шашки наголо! Пики к бою! За мной в атаку! Марш-марш!

И, как всегда, поскакал первым, а его дивизия-сотня рассыпалась на просторе лавой.

Противник наконец заметил их, занервничал, кто-то там, кажется, пытался отступить, кто-то спешиться и залечь, чтобы встретить огнём. И всё-таки решили принять бой и тоже рассыпались лавой и понеслись навстречу.

Иван обернулся к своим и крикнул весело:

– Руби до седла, остальное само развалится!

Вечерний густой воздух ответил эхом, и с той стороны донеслось:

– Руби до седла, остальное само развалится!

Лавы катились навстречу друг другу – лоб в лоб. Иван выбрал скачущего у противника первым и, направив на него коня, перекинул трофейную ханскую саблю из правой руки в левую.

Лавы смешались, зазвенела сталь о сталь, Новик привстал в стременах и вдруг услышал испуганное и радостное:

– Иван!

И по всей линии боя звон металла стал стихать, а вместо него послышались удивленные восклицания:

– Федька, ты, что ль? Тю!

– Николай! Чертяка!

– Дедушка! - Это кричал Государев-внук.

Перед Новиком сидел в седле Колобков и улыбался. Иван плюнул от досады – он уже настроил себя на бой.

 

Вокруг огромного костра, на котором зажаривалась целая лесная свинья, лежали кольцом кавалеристы, гомонили, смеялись. То и дело хлопал по плечу смущённого внука Государев-дед. Командиры лежали чуть в отдаленье и даже на отдыхе выглядели озабоченными.

– Применяем партизанскую тактику... – рассказывал Новик.

– И мы применяем... – кивнул Колобков.

– Поэтому у нас теперь не дивизия, не эскадрон, а партизанский отряд...

– И у нас партизанский...

Иван взглянул на Колобкова исподлобья и продолжал со значением:

– У нас... отряд... имени... Афанасия... Никитина...

– И у нас то же самое! – воскликнул Колобков.

Новик смотрел на бывшего соратника изучающе-внимательно. Тот улыбнулся:

– Честное партийное, Иван!

Иван усмехнулся, мотнул головой, поднял кружку:

– Раз так - давай выпьем для продолжения разговора.

Они чокнулись, выпили, поморщились.

– Оно даже лучше, – подытожил Иван. – Спору будет меньше при объединении.

– При каком объединении? – осторожно спросил Колобков.

– Как при каком? – удивился Новик. – Неужто мы встретились – и разъедемся?.. У нас вместе, считай, эскадрон будет...

– А командовать им кто станет? – испытующе глядя, спросил Колобков.

– Да уж выбрали б командира... - ушел от ответа Новик.

– Уж не тебя ли?

– А хоть бы и меня... – ответил Иван, глядя в сторону.

– Во-он оно что... – протянул Колобков. - Между прочим, когда я дивизией командовал, тебя с эскадрона гнали как сраного кота! Ишь чего захотел – объединяться!

Иван напрягся, но сумел подавить в себе приступ ярости.

– Колобков, – заговорил он тихо, – мне тут индусы жаловались: банда какая-то непонятная появилась в округе, грабит кого ни попадя... Уж не ты ли это партизанишь?

Колобков не решался взглянуть в глаза Новика, но всё же защитился:

– А ты небось божьим духом питаешься? Я такой же красный партизан, как и ты!

– Если ты красный партизан, то покажи мне своё красное знамя! – зло и требовательно заговорил Новик, поднимаясь, и вместе с ним стал подниматься Колобков.

Они вставали, опираясь грудью о грудь.

Разговоры за столом стихли, круг распался, колобковцы стягивались за спину Колобкова, новиковцы подбирались к Ивану.

– А твое?.. – нашёлся Колобков.

– Я-то покажу, а вот ты сперва покажи...

– Ну вот и покажи!..

– Так я же первый сказал.

– Ну раз сказал, вот и покажи! – брал верх Колобков.

– Колобков, – процедил сквозь зубы Новик, – если у тебя знамени нет, я...

– Ну, покажи, покажи, – словно подначивал Колобков.

– Козлёнков! – заорал Новик.

Вмиг рядом оказался красноармеец, вмиг он скинул гимнастёрку. Знамя было намотано на тело, и его размотали, развернули. Это было знамя корпуса, то самое, которое вышивала Наталья.

Молча и неподвижно смотрели на него красноармейцы.

– Теперь ты своё показывай, – тихо попросил Новик. Колобков глянул в ответ коротко и воровато и отвел глаза. И тут же страшной силы удар Иванова кулака кинул Колобка прочь. Он полетел в костёр, обрушив в огонь свинью, вскочил и кинулся к своей лошади.

– Наших бьют! – крикнул кто-то и бандитски засвистел.

И зазвенели клинки, закружились в поединках кавалеристы.

И полетела на землю голова Государева-внука, срубленная Государевым-дедом.

И падали с лошадей колобковцы и, не выдержав, подставили спины, и, преследуя их, новиковцы стреляли им вслед.

 

В той битве близ Курукшетра, которая осталась вне поля зрения современников и потомков, Новиков наголову разбил Колобкова. Но главным итогом битвы близ Курукшетра стало то, что после неё Первый особый как боевое соединение перестал существовать. Придёт время, и специалисты ответят на вопрос, как тридцатитысячный, хорошо вооружённый корпус, ведомый великой идеей освобождения народа от многовекового рабства, мог практически незаметно и без последствий рассосаться на сравнительно небольшом пространстве полуострова Индостан, придт время...

А мы продолжим наш рассказ.

 

Глава третья

Индия. Город Аллахабад. 6 мая 1931 года.

 

Аллахабадский базар гудел и шевелился. Медленно и бесцельно брёл Иван вдоль длинного ряда, где сидели на земле торговцы драгоценными камнями и украшениями. Он совсем не был похож на бывшего комэска Ивана Новикова, это был индиец, обычный нищий индиец, непонятно, правда, к какой касте принадлежащий.

– А вот золото, настоящее русское золото! – прокричал ему на урду продавец, протягивая большой медный крест. Иван усмехнулся на ходу, не глянув на продавца, но то, что он услышал за своей спиной, заставило его остановиться.

– Чурка индусская, – сказано было в его адрес на чистом русском языке.

– Колобков? – удивлённо спросил Иван. – Жив?

Они сидели в тёплой пыли рядом с шумным загоном, где торговали овцами, поэтому приходилось говорить громко, почти кричать.

– Выпить бы за встречу, – поделился Колобков идеей. – Если у тебя деньги есть, так я мигом рисовой водки приволоку!

Иван махнул рукой, и жест этот означал, что пить ему совсем не хочется, да и денег, кстати, ни шиша.

– Ты как живёшь, расскажи, – заглядывая Колобку в глаза, попросил Иван.

– Да начинаю жить, Иван Васильич, торговлишка вот... Деньжат подкоплю, поеду в Вадодару, жену куплю, там жёны дешёвые.

Иван смотрел на бывшего соратника непонимающе. Колобков усмехнулся:

– Да я ж в мусульманы записался, Иван... Раньше надо было, сейчас бы уж...

– Так ты чего, в Аллаха поверил?

– Поверил не поверил, а жить надо. В Индии, Иван, без веры не жизнь. Мои татары да башкиры давно освоились, так теперь и живут. Одни мы, дураки...

Иван ничего не сказал.

– А чего? - продолжал настаивать на своём Колобков. – Делов-то... Чикнули там ножиком, жалко, что ль? Небось, в гражданскую с меня побольше мяса посрезали. Ну, что ты головой крутишь? Давай к нам, Иван, я посодействую...

– Нет, – Иван помотал головой, улыбнулся. – Я свининки жареной страсть как люблю пожрать.

– Свинину нельзя, это верно, – со вздохом согласился Колобков. – А чего тогда делать собираешься?

Иван внимательно посмотрел на бывшего сослуживца, помолчал, как бы размышляя, говорить или не говорить, и признался:

– Возвращаться.

– Возвращаться? – Колобков засмеялся. – Это мы пробовали.

– Когда?! – Иван жадно подался к Колобку.

– Когда-когда... – Колобков отвернулся и продолжил, глядя в сторону: – Сразу после того как мы с тобой под Курукшетром схлестнулись... Тридцать душ нас тогда осталось. Сели думать да гадать, как дальше жить. Государев-дед говорит: в Турцию пойду к некрасовцам, староверы это ихние, как уж они там оказались, не знаю. Ну хрен с тобой, иди. Жорка Нашев, болгар, помнишь? С Киселём, дружком своим, до Америки решил добираться. Только я слыхал потом, Кисель Жорку кокнул из-за чего-то ещё здесь, в Индии, а теперь в ашраме, ёхом заделался...

– Ты мне про... – торопил Иван.

– Ну вот... Десятеро нас, я одиннадцатый, почапали... Дошли вдевятером, двое в дороге окочурились. Ну, дошли. Подошли к заставе нашей. Я говорю: давайте одного пошлём, а остальные поглядим, что будет. Они говорят: мы пойдём, а ты смотри, а если что, расскажешь всем нашим что и как. Я согласился. Залёг, гляжу, что будет... Подходят наши к нашим. Челнок, слышу, говорит: из Индии мы, вертаемся. Они хвать их всех и бить... Боем смертным били всю ночь, а наутро расстреляли, сам видал.

Иван сидел не двигаясь, молчал.

– Нет, Иван, назад нам ходу нет. Верно, чего-то такое мы знаем, чего знать нам не положено. Да разве б мы стали болтать, подписку всё-таки давали...

Колобков хотел продолжить, но осёкся, почувствовав, а потом увидев неожиданно злой взгляд Новика.

– Ты чего? – спросил он испуганно.

– В бинокль глядел али так, с-под руки, когда ребят расстреливали? – Иван стал медленно и угрожающе подниматься, и Колобков стал подниматься тоже, но явно труся.

– А чего, я говорил, давай одного пошлём, а сами поглядим, а они все попёрлись...

– Пошлём... – цедил сквозь зубы Иван. – Сам бы пошёл, комдив... А то они там лежат, а ты здесь ворованной казной торгуешь!

– Только вдарь попробуй, – предупредил Колобков, пятясь, чувствуя, что это вот-вот случится. – За меня наши мусульманы знаешь что тебе сделают? Секир-башка!

Но Иван не хотел бить и не стал бить, а просто плюнул сильно и смачно в рожу бывшего комдива Колобкова, повернулся и пошёл прочь.

 

Город Бенарес (Варанаси). 1 мая 1933 года.

 

Ночью в один из больших белых шатров, где спали паломники-сикхи, прорвав когтями и непомерно большим, усеянным мелкими зубками ртом противомоскитную сетку, влетела большая летучая мышь, нетопырь. Сделав несколько бесшумных кругов под куполом шатра, выбирая среди лежащих вповалку одинаковых людей в одинаковых белых одеждах единственного, нетопырь резко снизился, опустился спящему на плечо и принялся его изучать.

Это был Новик, только узнать его было трудно: длинная борода, длинные, завязанные в пучок на макушке волосы, серьга в одном ухе и железный браслет на запястье руки, – всё, как положено быть у сикха. Видно, снился Ивану плохой сон: лицо его было покрыто крупными каплями пота, рот приоткрылся, и мелко-мелко дрожал подбородок, а на шее часто билась вздувшаяся сонна артерия.

Нетопырь зевнул, широко открыв рот с отвратительно розовой пастью, и принялся щипать зубками артерию. Иван начал чувствовать боль, но никак не мог проснуться. Он мотал как в бреду головой, однако вампир спешно продолжал свою работу.

Наконец Иван резко открыл глаза. Нетопырь замер и, склонив голову, смотрел в глаза Ивана своими чёрными бусинками любопытно и как будто даже приветливо.

От ужаса зрачок Ивана расширился так, что вся радужная оболочка глаза стала чёрной, и он заорал, как не орал ни разу в жизни. Паломники мгновенно проснулись, закричали, вскакивая со своих мест и хватаясь за сабли и кинжалы. По шее Ивана текла струйка крови.

Высоко посвистывая, нетопырь пометался под куполом шатра и вылетел в то же отверстие, в которое влетел.

 

Очередь паломников в Золотой храм кончалась там, где самого храма, его золотых куполов ещё не было видно. Глаза паломников были устремлены вперёд. Было очень много больных: прокажённых, слепых, безумцев. Один из них шёл сразу за Иваном, что-то вопил беспрерывно в самое ухо и цапал грязной, изъязвленной рукой за плечо.

Хотя Иван внешне и не отличался от других паломников, внутренне, судя по лицу и глазам, он не переживал ни малейшего религиозного чувства, но отбывал тяжкую повинность. Когда терпение кончилось, Иван обернулся, сделав зверское лицо, и пообещал безумцу на незнакомом для того языке:

– Щас дам по кумполу, морда!

Безумства безумца прекратились, и возобновились только у входа во двор храма, но вопли стали на несколько тонов ниже, а дотрагиваться до Ивана он вообще больше не решался.

Во дворе толпа накапливалась так, что было трудно вздохнуть. Под палящим прямо в темя солнцем можно было потерять сознание, но упасть было нельзя: некуда. Храм впускал паломников неохотно, они вдавливались по одному в его узкие ворота.

Иван на мгновение ослеп от темноты и остановился, но поток чужой веры повлёк его в известном ей, этой вере, направлении.

По углам полутёмных и душных комнат, в которые вливались и выливались под напором человеческие тела, стояли фигуры Шивы, и, обращаясь к ним, паломники молились, иные шёпотом, иные криком кричали. Иван уже не сопротивлялся и не пытался что-либо понять. Его вдруг вынесло на солнечную веранду, и он вновь на мгновение ослеп. Посреди сплошь усыпанной цветами веранды стояли на возвышении три лоснящихся, откормленных белых быка, а с ними трое лоснящихся, в белых шёлковых одеждах брахманов. Все падали перед быками ниц, целовали их позлащённые копыта, и Ивану пришлось сделать то же самое. Неожиданно один из быков стал обильно испражняться, и с криками радости паломники стали ловить на лету бычачье дерьмо и в восторге вымазывать им свои руки, головы и лица. Иван дёрнулся назад, выпрямляясь, но тут же кто-то навалился сверху и со стуком опустил его на колени...

Дальше пришлось идти на коленях, потом ползти на четвереньках, приближаясь к священному алтарю. Он скрывался за занавесями, подсвеченными множеством ритуальных светильников. Занавеси колыхались, и алтарь казался таинственным и зловещим. Подползая к нему, каждый на мгновение заглядывал внутрь, и когда дошла очередь Ивана, он сделал то же самое. Посреди алтаря стоял Шива. В дыму удушающе-благовонных курений, в колеблющемся пламени светильников он казался живым, и на мгновение Иван увидел того, кого родила Наталья...

Когда толпа вынесла Ивана на свет и отпустила, он вздохнул наконец полной грудью, поднял лицо к небу и грохнулся плашмя на спину в глубокий чёрный обморок. Никого вокруг это не удивило. Двое паломников взяли его за ноги и оттащили под навес, где лежали ещё несколько таких же бедолаг.

Вечером, сидя в роще под деревом, Иван курил, скрывая огонёк в кулаке. Был он совсем невесел и, похоже, не знал, что делать и как жить дальше. Высокий и короткий писк вверху заставил его поднять голову. Нетопырь как будто радовался, что нашёл Ивана, и, то взлетая высоко вверх, то падая и задевая перепончатым крылом голову, пел свою песню радости – словно водил ножом по тарелке. У Ивана даже не было сил отмахнуться. Он только поднял глаза и спросил устало и обреченно:

– Ну чего тебе от меня надо?

 

Их разделял очаг, только теперь пламени не было, остывающие угли мерцали в сумраке пещерного храма. Колдунья Кангалимм сидела на своём обычном месте. Она была в той же одежде, с чёрной кисеёй на лице, с венком из лотосов на голове.

– У тебя есть с собой какая-нибудь вещь, оставшаяся от того человека? – спросила колдунья.

Иван помедлил и, обойдя вокруг очага, вытащил из кармана портсигар, присел, осторожно раскрыл его и протянул.

– Это он...

Кангалимм приблизила портсигар к лицу, нюхая серую пыль оставшегося от Ленина праха.

– Он что, так много курил? – удивлённо спросила она.

– Нет, там раньше был мой табак, – торопливо объяснил Иван.

– Ты хорошо выучил наш язык, великий господин, – похвалила колдунья и вновь стала нюхать.

Иван напряженно всматривался, пытаясь разглядеть что-либо за кисеёй, но это не получалось.

Колдунья взяла щепотку пепла, бросила его в очаг и положила портсигар на каменный пол.

– Не бойся того, кто прилетает к тебе ночами. Это и есть тот человек. Его дух воплотился в маленького летающего дракона.

– Ле-нин? – потрясённо прошептал Иван.

– Я не знаю его имени. Но это был великий человек. Он пришёл в мир, чтобы изменить его, но мир не принял его.

– Ленин... – шёпотом повторил Иван.

– Дух великого человека сам выбрал тебя, – продолжала вещать колдунья. – И ты должен оберегать его.

– А... а потом, что будет потом? – спросил Иван.

– Потом его дух вселится в козла, потом в собаку, потом в слона, потом в черепаху, – спокойно и убеждённо проговорила старуха и замолкла.

– А потом?

– Потом он снова придёт в мир, чтобы его переделать.

– А когда, когда это будет?! – закричал Иван в нетерпении.

– Считай сам, великий господин. Маленький летающий дракон живёт пять лет. Козёл живёт десять лет. Собака живет пятнадцать лет. Слон живёт сто лет. Черепаха живёт триста лет. Считай сам.

– Не дождусь, – прошептал Иван. Вытащив золотой, царской чеканки рубль, он вложил его в длинную ладонь старухи, но монета упала, звякнув, на каменный пол и покатилась.

– В той жизни, когда ты любил меня, ты был щедрее, – сказала Кангалимм.

– Но у меня больше нет, клянусь, Кангалимм! – искренне воскликнул Иван. И вдруг мгновенно и мёртво колдунья ухватила его костяной рукой за причинное мужское место. От боли и ужаса у Новика полезли на лоб глаза.

– Ты любил меня в той жизни, полюби в этой, великий господин! – В голосе Кангалимм была насмешка.

– Рехнулась, старая карга?! – заорал Иван по-русски. – Пусти! Пусти, я тебе сказал!

И коротко и резко Иван двинул колдунью кулаком в лоб. Она опрокинулась на спину, кисея рассыпалась, и Иван увидел её лицо. То было лицо ещё молодой женщины с очень светлой для индианки кожей. Вместо глаз у неё были две страшные чёрные ямки, будто кто выжег их горящей головёшкой.

Нечаянно толкнув ногой раскрытый портсигар и рассыпав ленинский пепел, Иван кинулся к двери напрямую через очаг, наступив на угли босой ногой. Но остановился у входа и, тряся обожжённой ногой, прокричал:

– Пропади ты пропадом, ведьма!

Кангалимм уже стояла у разгорающегося очага.

– Ничего, ты ещё позовёшь меня, великий господин, – тихо и спокойно сказала она и пообещала: – И я приду.

 

Была ночь. Иван сидел в лачужке за грязным столом, пьяно упираясь потным лбом в ладонь, пил из глиняной чашки мутный рисовый самогон. Вцепившись в край стола острыми коготками, напротив сидел, раскрылившись, нетопырь. Перед ним стояла глиняная плошка с молоком. Иван икнул, тяжело вздохнул и доверительно пожаловался:

– Тошно мне, ох тошно... Как будто тот бык мне прямо в душу навалил... – Новик внимательно глянул в маленькие круглые нетопырьи глазки. – Ну, ты хоть понимаешь, что я говорю? Ты бы знак подал какой. Пискнул бы или крыльями махнул – понимаю, мол...

Нетопырь безмолвствовал и не шевелился, продолжая немигающе смотреть на Ивана.

Иван вновь громко и протяжно вздохнул.

– Эх, Владимир Ильич, Владимир Ильич...

 

Штат Карнатака. Селение Мульджи. 29 апреля 1935 года.

 

Крокодил был распято подвешен за передние лапы на специально для этого дела сооружённой перекладине. Орудуя острейшим самодельным ножом, Иван сноровисто обдирал его, насвистывая жизнерадостно марш из Аиды.

– Раджпут-синг! – услышал он за спиной женский голос и обернулся. Пожилая худая женщина, сложив ладони, приветствовала его. Иван воткнул нож в густо-красное с желтизной крокодилье мясо, обтёр ладони о передник и приветствовал женщину ответно. На ладонь женщины был намотан конец верёвки, за которую был привязан большой серый козёл.

– Купи козла, Раджпут-синг, – просила женщина, ласково глядя на Ивана. Новик насмешливо посмотрел в зелёные, с искрой козлиные глаза и спросил:

– Зачем он мне?

– Ты будешь ловить на него крокодилов, Раджпут-синг, – с готовностью ответила женщина.

– Я ловлю крокодилов на куриц, – объяснил Иван.

– Я знаю. И хорошо ловишь. Но он такой жирный. Ты будешь ловить на него самых жирных крокодилов.

– А почему ты его продаешь?

– Коз у нас забрали по налогам, Раджпут-синг, и теперь он бодается и лезет на всех женщин. Мы не можем работать в огороде.

Иван улыбнулся:

– Неужели на всех, Бимала?

Женщина смущённо улыбнулась, прикрывая ладонью беззубый рот.

– Даже на меня, старую. А ты мужчина, Раджпут-синг, на тебя он не полезет.

– Он бодается, я боюсь, – пошутил Иван.

Женщина была серьезна.

– Нет, Раджпут-синг, ты смелый мужчина, это все знают.

– Мне не нужен твой козёл, Бимала.

– Я возьму за него самую маленькую монетку, всего лишь одну ану.

Ивану, похоже, надоел этот разговор.

– Я дам тебе целую рупию, Бимала, но твой козёл мне не нужен. – Он повернулся к крокодилу и продолжил свое дело...

Когда он встряхнул свежеснятую крокодилью шкуру и повернулся, то увидел привязанного у двери его хижины козла, который смотрел на Ивана нагло и вопросительно.

Ночью Иван скрытно лежал за кустом и наблюдал за привязанным у самого берега козлом. Тот метался на привязи и орал так, что окрестные джунгли испуганно притихли. Иван досадливо сплюнул, поднялся и проговорил в сердцах:

– Если ты так будешь орать, крокодилы вообще уйдут из нашей реки.

 

Иван сидел на крыльце своей хижины, курил трубку гергери и посматривал на луну. Козёл обгладывал растущий рядом куст.

– Что-то не летит Владимир Ильич, – озабоченно произнёс Иван. – Третью ночь уже. Не было еще такого...

Козел заблеял вдруг басом. Иван раздражённо глянул в его сторону, и лицо его осенила догадка. Теперь он посмотрел на козла внимательно и радостно:

– Так это ты? – прошептал он, и ноги сами подняли его. – Ну, здравствуй...

 

Штат Карнатака. Селение Мульджи. 22 июня 1941 года.

 

Лил и лил дождь, жидкая красная грязь плыла по пустынной сельской улице. Иван сидел у открытой двери на чурбачке и читал старую, ветхую на сгибах Хинду пэтриот. Сначала он по слогам прочитывал слова на хинди, потом, тараща от усердия глаза и обильно потея, переводил на русский.

– Германская авиация бомбила Варшаву и другие польские города, и в течение одной недели немцы заняли всю территорию этой страны. Не мы, так германцы ляхов двинули. Поделом им, поделом шепелявым, – прокомментировал Иван.

Он выставил наружу ладонь, хлебнул с нее дождевой воды и посмотрел на прохаживающегося по лачуге взад-вперёд козла. Пояснил ему:

– Так это когда было, считай, год назад. А сейчас там чего? Пройдут дожди – поеду в город, новую газету куплю.

Козлу это почему-то не понравилось, он склонил голову и ткнул Ивана рогами в бок.

– Ну, чёрт! – заворчал Иван. – Сейчас вот звездану промеж рогов, так на задницу и сядешь! Слухай политинформацию дальше.

 

Там же. 3 июля 1941 года.

 

Иван надел будёновский шлем, отдал козлу честь и улыбнулся.

– Гожусь ещё?.. Без тебя знаю, что гожусь!

Иван был в полной кавалерийской амуниции, в шинели, в сапогах со шпорами, с саблей Ахмада Саид-хана на одном боку, с наганом в кобуре на другом, с кавалерийским карабином за спиной.

– А ты без меня не тоскуй. Бимала тебя кормить будет, я ей денег дал. Ты только не лезь на старую, ладно? Ну, не кручинься, не кручинься, сам понимаешь – надо. – Иван потрепал козла по загривку и поморщился. – Ох и вонюч ты, Володька...

 

Город Вадодар. 3 августа 1941 года.

 

Иван расплатился с рикшей, вытащил из коляски большой, перетянутый ремнями свёрток. Посреди глухого мусульманского дворика под большой шелковицей играли дети. Увидев чужого, к тому же – сикха, они звонко закричали и побежали в дом. Тотчас на открытую веранду вышел Колобков, босой, бритый наголо, в распахнутом халате. Пристально и безмолвно глянул на Ивана.

…Они сидели на полу за низеньким столиком и молча смотрели друг на друга. Бесшумно вошла женщина в парандже и поставила на стол поднос с чайником, пустыми пиалами и одну пиалу с изюмом, и так же бесшумно удалилась.

– Не женился? – спросил Колобков.

Иван молча мотнул головой, не желая разговаривать на эту тему.

– Против Натальи, конечно, они... А у меня теперь две, эта вторая...

– Пётр, – перебил его Иван, – ты слыхал, что у нас?

– Слыхал, война... – кивнул Пётр и усмехнулся. – Как услыхал, так и подумал: не утерпит Новик, прискочит.

Иван с надеждой посмотрел на Колобкова. Тот усмехнулся снова и отвернулся.

– Пойдём? – тихо спросил Иван.

– Куда? Зачем?! – возвысил голос Колобков. – Добровольно под расстрел идти?!

– А может, на войну спишут, а?

– Спишут! Я видел, как они списывали...

– Я всё рассчитал, Петь! Отсюда до Бомбея поездом, там на пароход кочегарами, а там через Чёрное море в Крым переправимся, лошадей купим и...

– Теперь другая война, Иван! – оборвал Новика Колобков. – Да и, пока дойдём, германец уже Москву возьмёт, это и дураку ясно.

– Так тогда мы и пригодимся! – воскликнул Иван. – Погуляем по тылам! Неужто мы колбасникам этим, душам гороховым, на своей земле сопатку кирпичом не натрём?! – Иван замолк, успокаиваясь, и прибавил тихо, с надеждой: – А нас за то, может, обратно пустят...

Колобков молчал, опустив голову.

– Я ж всё-таки со Сталиным выпивал, я б его попросил за всех наших...

Колобков поднял голову.

– Ты Ленина просил один раз подмогу нам прислать! А он прислал, а?

– Ленина не трожь, – нахмурившись, предупредил Иван. – Чего ты про Ленина знаешь?..

– Знаю... Ты с какого года в партии? – спросил Колобков с напором.

– С двадцать третьего, а что?

– А я с восемнадцатого! Поболе твоего знаю! У меня три ранения, четыре контузии, две почётные грамоты от товарища Троцкого! – орал Колобков.

– Ну и засунь их себе в задницу! – тоже заорал Новик.

Стало вдруг тихо.

– Ты, Иван, не груби, – попросил Колобков. – Хоть ты и сикх, в своём дому я тебе грубить не позволю... Сколько я горбил, наживая всё это? Шестеро детишков, две жены, почёт кругом, уважение – и теперь всё брось?

– Пётр...

– И не Пётр я, а Сулейман.

– Не поедешь?

– Нет.

Иван громко и даже как будто облегчённо вздохнул.

– Ну, на нет и суда нет.

Он потянулся к своей поклаже, сунул в неё руку, вытащил бутылку рисовой водки и, ничего не говоря, стал деловито выбивать пробку. Колобков поднялся, вышел и тут же вернулся и поставил на стол блюдо с холодным, нарезанным кусками мясом.

– Убери, я конину не ем. – Иван наливал водку в свою пиалу.

– Да это не конина, баранина.

– Все равно убери.

Иван осторожно подносил ко рту наполненную до самых краёв пиалу, а Колобков, страдальчески сморщив лоб, наблюдал.

– Иван! – остановил он Новика.

– Чего? – осторожно, чтобы не расплескать, спросил Иван.

– Мне чего же не налил? Или гребуешь с мусульманином?

– Почему гребую? – Иван не отводил взгляда от водки. – Тебе Аллах не велит.

– Он вино не велит! Про водку он ни слова!

Колобков торопливо налил себе. Они молча чокнулись и медленно, с чувством выпили.

 

Хмельной и деловитый, Иван вошёл в низкое и душное здание вокзала. У окошек билетных касс плотно и неразъёмно сбилась толпа. Иван покрутил ус, поправил на боку саблю и решительно двинулся вперёд. Он пытался втиснуться в толпу с одной стороны, с другой, с третьей, но сделать это оказалось невозможно. И Новик взъярился вдруг, схватил за шкирку и выкинул из толпы одного, оторвал другого, свалил под ноги третьего, но четвёртый оказался парнем крепким. К тому же он тоже был сикх.

– Мне нужно уехать в Бомбей! – закричал Новик и вытащил до половины саблю из ножен.

Сикх мгновенно выхватил из-за пояса большой кинжал. Мгновенно же вокруг них образовалось пустое пространство. Иван понял, что переборщил, бросил саблю в ножны, повернулся и пошёл прочь.

– Черти нерусские, – пробормотал он в усы, выходя на улицу.

Иван долго не замечал, что за ним идёт полный, хорошо одетый молодой человек и смотрит то на Иванову саблю, то заглядывает через плечо в лицо, в самые глаза. Иван повернулся и зло посмотрел в ответ. Молодой человек поприветствовал его и сказал дрожащим от волнения голосом:

– У меня дома есть билет до Бомбея.

Иван сидел на краю кресла в большой красивой гостиной и с почтением разглядывал развешанные по стенам фотографии знатных господ в дорогих рамках. Взгляд его задержался на самом большом, центральном портрете. Иван поднялся и подошёл ближе, вгляделся в полное и властное лицо мужчины в халате, чалме-тюрбане, с саблей на боку. Иван узнал его.

Это был Ахмад Саид-хан, которого он убил почти двадцать лет назад тремя ударами куттара в живот.

Иван был так удивлён, что не слышал, как молодой человек подошёл сзади, и сильно вздрогнул, когда тот тронул его за плечо. Молодой человек улыбался, но в глазах его стояли слёзы. Коротко и резко двинув внизу рукой, он воткнул куттар в живот Ивана. Новик глубоко вздохнул и, задержав дыхание, не двигаясь, улыбался и глядел виновато.

Молодой человек выдернул кинжал.

Иван облегчённо выдохнул, и кровь густо окрасила его живот и ноги.

– Я хотел... – сказал Иван по-русски, но молодой человек воткнул кинжал во второй раз.

После третьего удара Иван упал.

Молодой человек стоял на коленях перед портретом отца и, захлебываясь слезами, обращался к нему:

– Отец, дело моей жизни исполнилось! Я убил его, отец, убил, посмотри, вот он лежит у твоих ног! – он оглянулся и не обнаружил Новика. Кровавая дорожка тянулась к двери.

Молодой человек кинулся туда и увидел Ивана. Тот полз на четвереньках к выходу, и чёрная кровь хлестала из его живота, как из дырявого ведра…

 

Молодой человек толкал перед собой тележку.

В ней лежало что-то, укрытое циновкой, сквозь которую просачивалась кровь.

Здесь был Мёртвый город – полуразрушенные пустынные остатки древнего города.

Молодой человек остановился у одной из невысоких стен, вывалил тяжкую ношу на землю, а сам стал собирать камни, чтобы забросать ими убитого.

Он старался не смотреть на окровавленный труп, но что-то заставило его сделать это.

Иван смотрел на него и нахально подмигивал.

Молодой человек закричал в истерике, выхватил нож, подскочил и выковырнул один глаз, потом другой и бросил их в пыль в разные стороны, отсёк уши и воткнул нож в шею, чтобы отрезать голову, но вдруг услышал детский голосок, чистый и безмятежный. Это была девочка-индианка, тоненькая и очень смуглая. Напева детскую песенку, она не испугалась и даже, кажется, не удивилась. Глядя на молодого человека доверчиво и спокойно, она попросила:

– Не убивай его. Он мой муж.

Она выкопала в земле ямку, приподняв намотанный вокруг узеньких бёдер шёлк, помочилась в неё и стала месить руками красную землю, как месят хозяйки тесто, продолжая напевать.

Подобрав с земли Ивановы уши, она стала пристраивать их к голове, но перепутала и смущённо засмеялась. Исправив ошибку, она прикрепила уши, приклеив их липкой грязью на своё место. Откинувшись назад, полюбовалась работой, подобрала один лежащий рядом Иванов глаз и встревожено посмотрела по сторонам в поисках другого. Сумерки опускались на Мёртвый город...

 

Камбейский залив. 1961 год.

 

По голубым счастливым водам Камбейского залива летела лодка под большим треугольным парусом. На носу лодки сидел неподвижно и смотрел вперёд большой чёрный пес. На корме стоял на одном колене старый, худой, высушенный солнцем и просоленный морем индиец. Из одежды на нем была лишь набедренная повязка да ещё повязка, сделанная из полоски змеиной кожи, прикрывающая пустую левую глазницу, если можно, конечно, назвать это одеждой. Рядом с лодкой, привязанная шёлковым шнуром за хвост, плыла рыба-прилипала.

Оглянувшись назад, индиец увидел поднявшуюся к поверхности воды, чтобы глотнуть воздуху, морскую черепаху и, торопливо разворачивая лодку, ругнул себя по-русски:

– Падла кривая!

Почуяв опасность, черепаха пошла вглубь, но рыба-охотница заметила её и метнулась следом. Иван еле успевал стравливать шнурок в воду. Единственный глаз его возбуждённо горел.

– Марш-марш, Аида, марш-марш! – отдавал он рыбе старую кавалерийскую команду.

Пёс возбужденно скулил. Иван ждал. Шнур в его руке наконец натянулся.

– Живём, Ильич! – крикнул он собаке и стал плавно вытягивать добычу наверх. Когда черепаха лениво зашевелила плавниками у борта лодки, Иван тихо опустился в воду, осторожно отлепил прилипалу от панциря и, держась одной рукой за борт, другой перебросил добычу в лодку. Пёс скакал вокруг черепахи и беспрерывно лаял.

 

Иван сидел за столом, с жадностью ел из большой миски рис, обильно политый соусом карри, и слушал заодно радионовости на хинди, слабо доносившиеся из старого детекторного приемника. Шестеро разновозрастных ребятишек устроили на земляном полу шумную возню. Дом внутри был мал и скромен, но чист и уютен.

Иван вдруг замер с полным ртом, вытянул шею, оттопырил ладонью ухо, вслушиваясь.

Из динамика доносилась русская речь:

– Наша совместная археологическая экспедиция Академии наук СССР и Московского государственного университета прибыла в дружественную Индию по просьбе индийского правительства...

В этом месте дети зашумели так, что не стало слышно голоса членкора Ямина, и Иван грохнул кулаком по столу. Наступила мгновенная тишина. Но русской речи уже не было, шел перевод на хинди.

Дверь дома открылась, и на пороге возникла худая, маленькая женщина-индианка с ведром в руке. Тревожно она смотрела на мужа.

 

Дети спали. Иван лежал на спине с открытым глазом. Жена пристроилась у него на плече.

– Я хочу поехать в Мёртвый город, – сказал он как о решённом, но ожидая её реакции.

Она молчала.

– Ты меня слышишь? – спросил он.

– Мёртвый город – плохое место. Там живут айсуры.

– Зато, говорят, там в заливе много черепах. Нам что, не нужны деньги?

Жена молчала.

– А заодно поищу там мой второй глаз! – громко и угрожающе добавил Иван.

Она посмотрела на него виновато и погладила по щеке.

– Тише, детей разбудишь.

 

Мёртвый город. 23 октября 1961 года.

 

Пятясь, Иван вытащил лодку на берег, с трудом вывалил на песок черепаху и, перевод дух и держась за поясницу, посмотрел по сторонам. Вдалеке шли по берегу двое белых мужчин и о чём-то спорили, а может, даже ссорились, но голосов их слышно не было. Один вытащил из кармана что-то и показал второму, а тот вдруг выхватил показанное и, размахнувшись, швырнул далеко в воду.

Иван проводил взглядом блеснувший в вечернем солнце предмет и, когда тот исчез в воде, вздохнул, напрягся, ухватил черепаху за плавники и поволок её, лежащую панцирем на песке, к скалам. Рядом скакал, пытаясь помогать, пёс.

От большого, с высокими языками пламени и весело разлетающимися искрами костра, вокруг которого плотно, плечо к плечу сидели люди, сюда, в развалины Мёртвого города, доносилась песня, которая, похоже, Ивану очень нравилась. Вытянув располосованную шрамом шею, выставив одно ухо, оттопыренное больше, чем другое, боясь пропустить что-либо и не зная ни единого слова, он пытался подпевать. Пели девушки голосами высокими и чистыми:

Не слышны в саду даже шорохи...

– Хи, – успевал подпевать Иван и тут же напрягался, боясь опоздать к следующей фразе.

Всё здесь замерло до утра.

– Ра...

Если б знали вы...

– Ливы...

...как мне дороги

– Роги...

Подмосковные вечера.

– Вечера...

К костру подошёл какой-то человек, что-то сказал, и песня оборвалась.

Иван нахмурился.

– Подмосковные вечера, – прошептал он, чтобы запомнить.

– Му-ром-цев! – закричали у костра хором.

Прямо на Ивана шёл Шурка Муромцев, белобрысый, в очках, клетчатой ковбойке и брюках техасах. Он так был занят своими мыслями, что ничего не слышал и ничего не видел. Чуть не наступив на ногу Ивана, Шурка не заметил его.

– Му! Ром! Цев!

– Господи, как вы мне надоели, – проворчал Шурка и скрылся в темноте.

Иван поднялся, растерянно поглядел ему вслед, но был вновь вынужден спрятаться за невысокой каменной кладкой, потому что прямо на него шла девушка, светловолосая, в светлом платье.

– Шурка! Ну что за шутки? Не прячься, бессовестный! Олег Януариевич очень сердится, – укоряюще говорила она, неминуемо приближаясь к Ивану.

Она могла наступить на Ивана и страшно испугаться, поэтому он торопливо поднялся, хотел что-то сказать, но, забыв вдруг русские слова, ткнул себя пальцем в костлявую грудь и помотал отрицательно головой, а потом показал пальцем туда, куда ушел Шурка, и утвердительно кивнул. Потом он попытался улыбнуться, а вот этого, вероятно, нельзя было делать. Онемевшая и окаменевшая Эра вдруг обхватила голову руками и завизжала так, что у костра все повскакали.

Иван кинулся бежать.

Сидя на каменном, укрытом сухими водорослями ложе, Иван осторожно развернул скомканный газетный лист и бережно разгладил его на каменной столешнице. Раздул ноздри, наклонился, понюхал и проговорил со спокойным, даже важным удовлетворением:

– Колбаса.

Это была первая страница "Комсомольской правды".

– "Ле-нин жил, Ле-нин жив, Ле-нин бу-дет жить!" – по слогам прочитал Иван заголовок-шапку и стал внимательно рассматривать большую фотографию Мавзолея. – Ле-нин, – прочитал Иван, усмехнулся, мотнул головой, взял со стола огрызок химического карандаша, послюнил его и исправил надпись, диктуя себе: – Шиш-кин. – Потом вырезал ножом фотографию и, любуясь на свою работу, стал шарить свободной рукой в изголовье лежанки. Но того, что искал, там не было. Иван замер, перевернул все водоросли и выскочил из пещеры.

Пёс лежал рядом, охраняя трех перевернутых на спину, лениво шевелящих плавниками черепах. Он поднял голову и вопросительно посмотрел на хозяина.

– Ильич, без меня сюда кто приходил? – испуганно спросил Иван. – В пещеру кто приходил, я спрашиваю?

Пёс опустил глаза и прижал уши.

– Ах ты сволочь! – закричал Иван. – Ты знаешь, что там Григория Наумыча дневник был? Там же всё! Ты понимаешь, что теперь будет?! – И в ярости Иван схватил одной рукой палку, другой за холку пса и стал охаживать его, визжащего, по хребтине и по бокам.

 

Штат Сахьядри. Город Колханур. 20 марта 1979 года.

 

На большой людной площади старый седой индиец кормил слона сдобными лепёшками. Он купил их целую корзину и теперь всовывал по одной в улыбающуюся развёрстую пасть.

Вокруг собралось много праздного люда, они смеялись и, указывая на старика, крутили пальцем у виска. Но тот не обращал на них внимания, он счастливо улыбался, открыв рот с торчащим впереди единственным зубом, и заговорщицки-негромко говорил слону по-русски:

– Ешь, ешь, товарищ Ленин, кушай... Скоро наши придут!

 

Город Вадодар. 29 декабря 1979 года.

 

Внутри закрытого мусульманского дворика под старой шелковицей сидели на корточках вокруг стереомагнитофона "Шарп" четверо курносых светловолосых парней в мусульманских одеждах и слушали, отдыхая и наслаждаясь, сладкую и тягучую восточную музыку. Иван торопливо приветствовал их на ходу и побежал мелкой стариковской трусцой в дом. Они проводили его равнодушными взглядами.

Колобков сидел посреди комнаты на подвёрнутых ногах, держа на коленях раскрытый Коран. Он не так постарел, как Иван, но растолстел и заматерел, глаза его сузились и потемнели.

– Ты слыхал, наши уже в Афганистане? – закричал Иван с порога.

Колобков закрыл Коран, пробормотал что-то и поднял на Ивана неподвижное бесстрастное лицо.

– Слыхал? – Новик аж притоптывал на месте от нетерпеливого восторга. – Кундуз взяли! Кабул взяли! Амина ихнего к ногтю! На Джелалабад идут, слыхал?! А Джелалабад – он же с Пакистаном на самой границе! Уж мы-то знаем, что такое Пакистан, – та же Индия. Слышь, Колобков, наши скоро придут!

Иван всё ждал реакции Колобкова, но реакции как раз и не было. Старик оставался неподвижен и бесстрастен.

– Не зря, не зря мы кровь свою здесь проливали!.. Да ты чего, Колобков, не рад? – спросил Иван растерянно.

Бывший соратник проговорил что-то хрипло и неразборчиво.

– Чего? - не понял Иван.

– Бисми-ллахи р-рахмаин р-рахим...

Новик не понимал.

– Аллах покарает неверных! – густо наливаясь кровью, страшно закричал Колобков. – Шайтан!

Били Ивана четверо колобковских сынов по-русски размашисто и просто – сначала свалили кулаками, потом ногами катили его по пыльной дороге перед собой, как лёгкое от старости, трухлявое бревно, пока не упал Новик в грязный гнилостный арык. Он лежал там на спине, смотрел в небо и улыбался...

 

Город Чаман (Пакистано-Афганская граница). 1 января 1980 года.

 

Иван стоял неподвижно, моргая единственным, слезящимся от напряжения глазом. Он был в полусотне метров от контрольно-пропускного пункта, где за шлагбаумом стояли советские боевые машины пехоты и штабные уазики. На передней БМП сидел паренёк-водитель в пыльном, промасленном комбинезоне и сдвинутом на затылок шлеме и кормил с ладони хлебным мякишем обезьянку. Иван смотрел на него так пристально, что паренек почувствовал его взгляд, поднял голову, улыбнулся древнему одноглазому индийцу, подмигнул и вновь занялся обезьянкой.

Помахивая бамбуковой палкой, к Ивану направился пакистанский полицейский. Иван заметил его, повернулся и пошёл прочь.

Иван Васильевич прожил в Пакистане несколько месяцев, но, поняв, что наши дальше не пойдут, вернулся в Индию. В город Колханур в штате Сахьядри, где жил и развлекал детей его любимый слон, Иван Васильевич больше не приехал. Жена и дети искали его, но не нашли. Он же искал бывших соратников по Первому особому, но никого не нашел. В конце концов Иван Васильевич осел на городской свалке в Бенаресе и стал ждать смерти, но она все не шла и не шла.

 

Город Бенарес (Варанаси). 24 января 1995 года.

 

В белом высоком небе над обширной пустынной свалкой парили грифы-стервятники. На краю свалки, ближе к Гангу, была сооружена крохотная лачужка из жести и ящиков. Вокруг неё неподвижно сидели на корточках худые, оборванные нищие. На маленьком колченогом, замусоренном табаком и пеплом столе стояла кружка с водой, лежали нож, раскрытый кисет, трубка гергери, спички. Кроме самодельного топчана, почти всё свободное пространство в лачужке занимали поставленный на попа гроб, грубо сбитый из неструганых досок, и сооружённый из кусков жести конусообразный обелиск с красной звездой на верхушке.

На топчане лежал, сложив на груди руки, Иван. Он был в полотняной рубахе и штанах, довольно чистых для свалки. Длинные седые волосы и борода свисали с топчана. Единственный глаз его был закрыт.

– Четыре путешественника... Четыре стены... Ни окон, ни дверей. Кто... – хрипло бормотал Иван.

Он заворочался и, кряхтя, медленно, осторожно поднялся и сел. Взял со стола ножик и попробовал воткнуть его себе в живот, но ничего не получилось: то ли руки так ослабели, то ли кожа на животе так задубела.

Тогда он попробовал резать на запястьях вены, но не смог добраться до крови. Иван скривился, готовый даже заплакать, но слёз не было, и он закричал глухо и хрипло:

– Ну где ты, старая карга?! Мне сулили сто один, а уже небось сто семь! Почему не идёшь? Забыла?! Так я напомню, я тебе рёбра пересчитаю, как придешь, падла костлявая! У, ять твою мать!

Он поднял бесполезный нож, чтобы швырнуть его, но замер. Прикрывающая низкий вход циновка вдруг качнулась, и, согнувшись, в лачугу почти вползла старуха в тёмно-красном платье с венком из давно увядших лотосов на голове.

– Пришла? – спросил Новик неожиданно высоким, испуганным голосом, положил торопливо нож на стол, схватил трубку, дрожащими руками стал набивать её табаком. – Чего так сразу-то... Покурить-то дай... – забормотал он.

– Говори по-нашему, великий господин, – попросила старуха и подняла голову. Лицо её было закрыто чёрной кисеёй.

– А, это ты, старая, – перейдя на хинди, прохрипел Иван не без некоторого облегчения и положил трубку на стол.

– А ты ждал молодую? – спросила Кангалимм, усаживаясь рядом.

– Я ждал смерть, – важно ответил Иван.

– А эти люди, которые сидят там, они тоже её ждут?

– Тоже. Понимаешь, Кангалимм, как только я умру, они положат меня в этот ящик, он называется – гроб. Отнесут туда. Там я выкопал яму, они опустят в неё гроб, это называется – могила. Они закопают меня, а сверху поставят эту штуку, забыл, как она называется. Они будут мен хоронить! Это не то, что у вас, индусов, в огонь и в воду.

– Они обещали тебе сделать это задаром? – удивлённо спросила старуха.

– Здесь лежат деньги. – Иван похлопал ладонью по плоской подушке. – Они возьмут их потом.

Старуха покивала, ничего не говоря.

– Только я никак не умираю, – пожаловался Иван. – Послушай, Кангалимм, ты же колдунья, сделай чудо, сделай так, чтобы я умер.

– Я уже ничего не умею, великий господин, – грустно ответила она. – Когда у меня болит голова, я пью американский аспирин.

– Почему?

– Потому что после вас в Индии больше нет чудес.

– Тогда, может, ты ответишь мне на один вопрос? Я тут лежу, и он почему-то не даёт мне покоя. Нам с Брускиным один ваш махатма рассказывал, но не успел закончить... И вот засело как заноза, лежу и думаю, лежу и думаю... Слушай! Четыре путешественника наткнулись в джунглях на высокую стену. Она была с четырех сторон очень высокая, и не было ни дверей, ни окон...

Колдунья слушала.

– Один из них полез наверх и, представляешь, залез! Посмотрел, что внутри, обрадовался, закричал и прыгнул туда. Потом второй, потом третий, потом четвёртый. И все сделали то же самое. Ты меня слышишь, Кангалимм?

Колдунья кивнула.

– Что там было, внутри?

– Атман, – ответила старуха.

– Что? – - не понял Иван.

– Бхагаван.

– Не понимаю!

– Ну, тогда Аллах. Это ты понимаешь, великий господин?

Иван понял.

– Бог, – сказал он по-русски.

– Бог, – повторила Кангалимм.

– Бо-ог... – Иван понимающе кивал. – И никакой не Аллах и не Атман ваш! Бог, наш Бог, Отче наш... И не за стенами он в джунглях, понимаешь, что говоришь, а на небе, еси на небесех, я помню, я всё помню! Не веришь, Наталья? Не веришь? Ну, слушай! Отче наш... Отче наш, иже еси на небесех... Что это значит? – обратился он к Кангалимм по-русски.- Это значит, что на небе Он... Да святится имя Твое... Бисми-ллахи р-рахмани р-рахим, тьфу ты, это не оттуда, Колобков проклятый! Как там дальше-то, Натальюшка?.. Да будет царствие Твое... С царём я целовался, было, со Сталиным выпивал, тоже было... С Лениным... Эх, Владимир Ильич, Владимир Ильич... Да будет воля Твоя, яко на небесех и на земли... И на земли! – воскликнул Иван требовательно и стукнул четырёхпалой своей ладонью по столу.

– Я не понимаю тебя, великий господин, говори по-нашему, – попросила Кангалимм.

– Нельзя по-вашему! Потому что это наша молитва! – Иван задумался. – Как там дальше-то? Сбила, ведьма... Хлеб наш насущный! – обрадовано воскликнул он. – Хле-еб... Хлебушко... Знаешь, что это? Роти!

– Роти? - переспросила Кангалимм.

– Да, роти, только у нас он такой... Один запах чего стоит! Хоть бы корочку сейчас пососать, хоть бы понюхать. – Он сладко почмокал губами, раздув ноздри, втянул воздух и нахмурился. – Чем это пахнет? - спросил он себя. – Ладаном, что ль?.. Откуда здесь ладан-то?.. И остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должником нашим. Ну, я-то никому не должен, я подписку давал: я никому, ну а мне – ладно... Оставляю, оставляю, всем прощаю, всем, одной англичанке не прощаю. Не тебе, Аида, а вообще. А ты чего, Наталь, сразу-то? Как там дальше: И не введи нас во искушение. А ты чего? Но избави нас от лукавого. Поняла теперь, Наталь? Это ты, что ль? Ты поёшь, Наталья?.. – Иван вытянул шею, завертел головой. – Да не, мужики вроде. Ну, пойте, пойте, только потише. – Иван махнул рукой. – А дальше-то что там? А дальше – всё...

Иван съежился, замер:

– Перекреститься надо дальше... Да тише вы! А как креститься мне, не понимаю. Левой рукой нельзя, а на правой у меня – четыре пальца. Видишь, Кангалимм, – протянул он ей правую ладонь, – помоги... А то не гнутся...

Кангалимм поняла, хотя говорил он это по-русски, и с трудом свела три его пальца воедино.

– Вот и аминь, – облегчённо сказал Иван, ткнул себя перстами в лоб, грудь, в правое плечо, и едва успел коснуться плеча левого, как рука его ослабла и опустилась. Иван замер, глядя перед собой широко раскрытым глазом, будто увидел Того, Кого увидеть никак не ожидал, откинулся назад и костяно стукнулся о жесть стены.

Кангалимм нащупала ладонью его лицо и опустила веко на остекленевший глаз.

 

24 января 1995 года в возрасте ста одного года ушел из жизни последний из участников Великого похода за освобождение Индии Иван Васильевич Новиков. да будет наша память о нем - вечной.

 

Снаружи раздался шум. Крича и толкаясь, в лачугу ворвались нищие, схватили с топчана подушку и, вырывая ее друг у друга, выкатились на улицу.

Вновь стало тихо. Кангалимм гладила ладонью успокоенное лицо Ивана.

– Прости, великий господин, но ты жил как индус и уйдешь как индус, – тихо сказала она.

Там, где кончалась свалка и начинался Ганг, медленно, как улитка, старуха тащила к воде свою мёртвую ношу...

По мутной воде Ганга плыл в какую-то свою новую жизнь Иван Васильевич Новиков. Он лежал на воде то лицом вниз, то переворачивался на спину, то вдруг начинал крутиться – это чёрные жирные черепахи подталкивали его к новой жизни...

 

Не чаще одного раза в год в первой половине мая в Гималаи приходит с востока мощный поток тёплого воздуха, ненадолго освобождая от снега самый крутой путь к вершине Нандадеви, по которому никогда не ходят альпинисты. И утром в лучах красного восходящего солнца можно увидеть героев Великого похода... Под толстым слоем прозрачного льда, увеличенные гигантской природной линзой, они – великие и счастливые: мужественный Артём Шведов, восторженный китаец Сунь с выброшенной вперёд рукой и те, чьи имена остались для нас неизвестны. Они застыли в движении, стремясь к желанной сияющей вершине. И все они радостно улыбаются. Впрочем, возможно, это обычная улыбка слепцов, так как веки у всех – смежены.

 

Подходит к концу наш рассказ о великом походе за освобождение Индии и его героях.

Но прежде чем поставить точку, мы должны сказать следующее. Настоящее государство то, которое умеет хранить свои тайны. Мы жили в настоящем государстве. Тайна великого похода, возможно, и не была бы такой тайной, если бы она не тянула за собой тайну Ленина-Шишкина. очевидно, что, если бы эта тайна перестала быть тайной, существование нашего государства автоматически становилось бы невозможным. Знание этой великой тайны передавалось первыми людьми нашего государства вместе с ключами от ядерной кнопки. Правда, в конце жизни Иосифа Виссарионовича Сталина её узнал Лаврентий Павлович Берия, и Никита Сергеевич Хрущев просто был обязан убрать второго. Леонид Ильич Брежнев хранил тайну бережно и свято, равно как, хотя и недолго, её оберегал Юрий Владимирович Андропов. Константин Устинович Черненко не успел её узнать, – точнее, успел, но ничего не понял.

Последним хранителем нашей великой тайны был и остаётся Михаил Сергеевич Горбачёв. Когда на своей знаменитой пресс-конференции президент бросил в зал: "Вы никогда не узнаете всей правды", он имел в виду тайну Великого похода.

Что касается внешнеполитического аспекта тайны, то её знают и продолжают знать в двух странах: в Индии и Англии. Не случайно первый зарубежный визит Хрущёва был именно в Индию. Знание тайны было тем ключом, которым индийцы открывали сердца советских лидеров. Индия передавала нам по частям документы, связанные с Великим походом, получая взамен многомиллиардные кредиты, металлургические комбинаты, новейшее вооружение. Впрочем, Индия знала только часть правды, но вполне объяснимый страх того, что, зная часть, они узнают всё, заставил нас строить с Индией особые отношения.

Всю правду знала Англия. На Ялтинской конференции Сталин потребовал у Черчилля отдать нам все имеющие отношение к тайне документы. Черчилль отказал. Тогда Сталин пообещал немедленно начать третью мировую войну, если хоть один документ о Великом походе увидит свет. Кстати, подлинная причина так называемого "Карибского кризиса" состоит в том, что англичане, решив проверить, остаётся ли СССР на той же позиции, подкинули вождям Союза дезинформацию о том, что американцы якобы завладели этими документами. Тогда англичане убедились, что мы не шутим...

Михаил Сергеевич Горбачев решил во что бы то ни стало спасти тайну, но – без угрозы ядерной войны. Он купил у Тэтчер все документы о великом походе, какими располагала Англия, заплатив за них Перестройкой.

 

Эпилог

Россия. Белые Столбы. В тот же день, 24 января 1995 года

 

Пациенты первого хронического отделения сидели в уютном холле в креслах и на стульях, досматривая программу "Вести". Они совсем не были похожи на психов, но и на нормальных, так сказать, сегодняшних людей с улицы они тоже мало походили. Были они спокойнее, добрее, чище.

Среди них сидел Шурка Муромцев. Точнее – Александр Викторович Муромцев, сухонький старичок с редкими седыми волосёнками и бледной пергаментной кожей лица от постоянного пребывания в закрытом помещении. Но глаза его под толстыми стёклами очков были прежние, искренние и пытливые.

"Вести" подходили к концу. Сдержанно-страстный телерепортёр говорил о годовщине смерти Ленина. На экране появились фотографии вождя. Муромцев напрягся, подался вперёд, вперился в экран.

– Последние фотографии Ленина... – звучал за кадром голос журналиста. – Как известно, они хранились в партийном архиве за семью печатями. Вглядываясь в безумные глаза этого полуребенка-полустарца, сегодня, в день его смерти мы спрашиваем: кто ты на самом деле?

– Это Шишкин! – воскликнул вдруг Муромцев.

Соседи слева и справа обратили к нему кто вопрошающие, а кто и пустые взоры.

– Это же Шишкин! – объяснил им Муромцев. – Он в Мавзолее лежит.

– Шишкин, – согласились одни.

– Шишкин! - засмеялись другие.

– Шишкин! Шишкин! Шишкин! – закричали, застонали, завизжали все. Испуганная молоденькая медсестра вбежала в холл. Здесь уже кто-то бился головой о стену, кто-то бил о стену чужой головой, кто-то кинулся к телеэкрану и плевал в лицо диктору, кто-то снимал перед медсестрой штаны.

Один Муромцев не участвовал в этом коллективном безобразии.

– Господи, как вы мне все надоели, – тихо и устало прошептал он.

– Павел Петрович! - закричала в панике медсестра, зоая дежурного доктора.

 

В полуночной ординаторской умиротворяюще тикали большие настенные часы. Павел Петрович, дежурный врач, отхлёбывая чай, делал короткие записи в историях болезней и краем глаза поглядывал на экран телевизора, где шли ночные новости "Евроньюс". Он взял из стопки толстую историю болезни, на которой было написано крупно: "Муромцев Александр Викторович", раскрыл её на чистой странице, вздохнул, потёр лоб, но тут внимание его переключилось на экран. Английский журналист говорил быстро, и наш переводчик с трудом поспевал за ним:

– Наша вдоль и поперёк исхоженная маленькая планета всё ещё умудряется преподносить нам сюрпризы. Американская этнографическа экспедиция под руководством профессора Джима Смита обнаружила в Индии, в Южных Гималаях, мифическое племя хетти, живущее в каменном веке.

На экране появился профессор Джим Смит, белобрысый очкарик, похожий на Муромцева в молодости.

– В их жизни практически всё для нас представляет загадку, – произнёс он. – Например, фольклор. Вот один из их ритуальных танцев...

На экране появились дикари. В большой пещере, в свете костров, на фоне стены, расписанной сценами охоты, положив друг другу руки на плечи, они танцевали и гортанно пели песню, очень похожую на Хава нагелу...

Павел Петрович недоверчиво покачал головой и вновь взялся за историю болезни Муромцева.

 

Три степени защиты предохраняли Шурку Муромцева от опасностей и неправды этого мира, не считая крепких больничных стен, решёток на окнах и особого юридического статуса.

Первая степень – высокая железная кровать с толстыми ремнями из мягкой кожи, полностью исключающими внезапное падение и, соответственно, ушибы.

Вторая степень – длинная, до пят, полотняная рубаха с длинными же боярскими рукавами, связанными впереди крепчайшим узлом; в этой одежде Шурка напоминал ребёнка-грудничка, первенца молодой заботливой мамаши, которая глаз с дитяти не спускает и пеленает крепко-крепко, чтобы были у маленького, когда вырастет, прямые ножки и стройный стан.

И третья степень защиты, наконец, это лекарственные препараты, следы от их применения остались на рукаве рубахи – маленькие пятнышки засохшей крови с крохотными дырочками посредине.

Шурка спал. Его дыхание было ровным и глубоким, а на лице блуждала едва заметная безмятежная улыбка. Шурка был счастлив.