Валерий Золотуха

Великий поход за освобождение Индии

Революционная хроника

Всё тайное однажды становится явным. Пришло время узнать самую большую и самую сокровенную тайну Великой русской революции. Она настолько невероятна, что у кого-то может вызвать сомнения. Сомневающимся придётся напомнить слова вождя революции Владимира Ильича Ленина, сказанные им накануне этих пока ещё никому не известных событий: путь на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии. Не знать о Великом походе за освобождение Индии, значит, не знать правды нашей истории.

Посвящается красноармейцам, командирам и комиссарам

Первого особого ордена Боевого Красного Знамени

революционного кавалерийского корпуса им. В.И. Ленина.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Индия. Штат Махараштра. Мёртвый город. 23 октября 1961 года.

Тучи сгустились быстро и незаметно, на мгновение всех ослепила огромная, от неба до земли, белая ветвистая молния, и с неба хлынули потоки тёплой, нагретой тропическим солнцем воды. Совместна археологическая экспедиция АН СССР и МГУ дружно выскочила из раскопочной ямы и с криками, смехом и девичьим визгом понеслась к сооружённому неподалёку навесу.

Накрывшись джутовыми циновками, сгрудились в стороне от навеса индийцы.

– Эй, идите к нам! Здесь сухо! Кам ту ас, френдс! – звонко и весело прокричала им светловолосая, с длинной толстой косой девушка в ситцевом цветастом платье.

Индийцы застенчиво улыбались в ответ, но не двигались с места.

– Хинди, руси пхай-пхай! – озорно настаивала девушка.

– Прекратите, Эра, как вам не стыдно! – рассерженно обратился к ней руководитель экспедиции членкор Олег Януариевич Ямин. – Неужели вы не понимаете, что за это их хозяин может их уволить!

Но девушка уже забыла об индийцах, она выбежала под дождь, расправила руки, как крылья, закружилась на месте и запела радостно:

Пароход белый-беленький,

Чёрный дым над трубой,

Мы по палубе бегали,

Целовались с тобой...

– Эрка, простудишься! – кричали ей из-под навеса, но она продолжала кружиться и петь, а остановилась тогда, когда кто-то спросил:

– А где же Муромцев?

– Там, где нас уже нет, - ответил кто-то, и все рассмеялись.

Девушка приложила ладони ко рту и закричала в сторону раскопочной ямы:

– Шурка!

– Муромцев! – поддержали её другие.

– Так, давайте хором, – деловито скомандовал Олег Януариевич. – Три-четыре!

– Му!!! Ром!! Цев!!

Индийцы удивленно смотрели на русских и встревожено переговаривались.

В мокрых до нитки ковбойке и брюках техасах, босой, сидел на корточках в оплывающей красной грязи Шурка Муромцев и мокрым носовым платком протирал мокрые линзы очков. За этим занятием он, щурясь, посмотрел на небо и проговорил с досадой:

– Господи, как ты мне надоел!

– Му-ром-цев! – донеслось до него сквозь шум ливня.

– И вы тоже! – прибавил Шурка.

Однако продолжать работу было невозможно. Шурка надел очки и поднялся в то мгновение, когда еще одна молния осветила все вокруг, и что-то блеснуло вдруг прямо у Шуркиных ног. Это был сабельный эфес со сломанным наискосок почти у самого основания клинком. Шурка жадно смотрел на находку.

– Великие моголы? Непохоже... – разговаривал он с собой и, перевернув эфес, замер, застыл, окаменел.

Третья молния была яркой и долгой. Она осветила прикреплённый к эфесу ярко горящий орден Боевого Красного Знамени. Грянул гром.

– Ну вот и всё... – потрясённо прошептал Шурка...

Селение Карахтай под Ташкентом. 19 января 1920 года.

В мечети было так накурено, что сизый махорочный дым, словно пуховые перины, укладывался слоями один на другой почти до самого сводчатого, расписанного орнаментом потолка. Председатель революционного суда, он же начальник штаба, бывший матрос с Авроры Артем Шведов оцепенело смотрел в зал, где стояли, сидели и лежали бойцы Первого революционного кавалерийского корпуса, сморщился вдруг, будто собрался заплакать, огромными татуированными ладонями стал по-детски тереть выедаемые дымом глаза, торопливо схватил скрученную раньше козью ножку, прикурил, глубоко затянулся и облегчённо вздохнул.

Слева от него сидел комиссар корпуса Григорий Брускин, рыжеволосый, носатый, с детским розовым румянцем на щеках. Спрятав, как гимназист, на коленях книгу, он с увлечением её читал.

Справа от председателя сидела Попова Наталья, заместитель комиссара Брускина, замком, она же секретарь суда. Полногрудая, голубоглазая, желтоволосая, стриженая. Подперев щеку рукой, она то ли задумалась о чём-то, то ли замечталась.

Брускин с усилием оторвался от книги и негромко обратился к Шведову:

– Почему встали? Кто следующий?

– Да Новик Иван, – неохотно ответил председатель суда.

– Вызывайте.

– Веди Новикова, – хмуро приказал Шведов часовому, смачно плюнул на ладонь и погасил об неё самокрутку.

Когда боковая дверь распахнулась, и важно вошёл, сложив на груди руки, подсудимый, публика оживилась и зашумела.

– Ивану Васильевичу!.. Товарищу комэску!.. Держись, Ванюха! – приветствовали подсудимого.

Иван был высок, жилист, широкоплеч. Холеные, чуть рыжеватые усы были лихо закручены к тонким и злым ноздрям. На нём не было ремня и портупеи, и потому гимнастёрка напоминала бабью рубаху, но зато высокие хромовые сапоги сияли почти зеркальным блеском.

Иван сел на табурет, не убирая рук с груди, закинул ногу на ногу и оглядел всех – насмешливо и снисходительно. Рядом, тяжело дыша, смущённо переминался часовой. На каждом его сапоге налипло не меньше чем по пуду грязи.

– Значит, так, – глухо заговорил председатель, – судим Новика... Новикова Ивана. За матершинство и рукоприкладничество. Рассказывай, Козлёнков.

Из первого ряда с готовностью поднялся щуплый, мелкий мужичишка с чёрным заплывшим глазом и охотно заговорил:

– Всё как на духу скажу, товарищи! Ругался он, ругался по матушке и по-всякому, а как я его поправил, он ка-а-ак!..

– На какие буквы ругался? – перебил его Шведов.

– На буквы? – не понимал Козлёнков.

– Ясное дело – на буквы. Или ты на весь революционный суд матюганить станешь?

Председатель почти не скрывал своей неприязни к потерпевшему.

– На буквы, значит? – кивнул Козленков и стал загибать пальцы. – На букву ведя, на букву глаголь, на букву добро было, на букву есть тоже есть, на букву живёте много, на букву хер вообще сколько раз...

После каждой буквы зал одобрительно вздыхал, вспоминая хором, и председатель затаённо улыбался в вислые усы, кивая сам себе еле заметно, подтверждая своё знание любого непечатного слова.

Когда не загнутых пальцев на руках потерпевшего не осталось, он опустил руки и прибавил расстроено:

– И это ещё... на букву ять...

Суд замер и онемел. Шведов поднял голову, чтобы кивнуть, но остановился. Улыбка под усами пропала, и в глазах возникло мгновенное смятение. Комиссар Брускин оторвался от книги и завертел, ничего не понимая, головой. Наталья зажала рот ладонью, чтобы не рассмеяться, но глаза её хохотали.

Все обратили взор к Новикову, потому что хотели знать то единственное слово, которого не знали они. Но подсудимый криво усмехнулся и отвернулся.

– Ванька Сунь тозе лугала! – выкрикнул высоко, вскакивая, китаец-кавалерист.

– А тебя на какие буквы? – устало спросил председатель.

– Сунь буква не знай! Китаёса лугала!

– Так ты и есть китаец! – высказался, пожимая плечами, комэск Колобков.

– Сунь не китаёса, Сунь – будёновса! – В подтверждение Сунь надел на голову явно великоватую будёновку. – Молда зелтозопая лугала! Хотела Сунь молда бить! Сунь безала, лецька плыгала, вода холодная целый день стояла. Ванька белег лезала, ханка пила, табак кулила!

– Так ты же, чёрт, Шарика слопал! – взорвался комэск Колобков.

Одни засмеялись, другие заругались, сплёвывая в пол. Стало очень шумно. Окончательно заинтересованный происходящим, Брускин закрыл книгу и положил на стол. "Лев Троцкий. Война и революция" – было написано на её красной обложке.

Председатель застучал кулаком по столу и закричал:

– Тих-ха! Какие будут предложения?

– Предложения? Снять его с верхов! – отозвались из первого ряда, где сидел потерпевший и такие же, как он, худосочные обозники. – Он, гад, как мимо обоза проезжает, так непременно нагайкой по спине стеганёт, не пропустит!

– Нехай пешком потопает, комэск!

– Отказаковал, будет!

– Та вы що, хлопци! Куды мы бэз Ивана? – взревел, поднимаясь во весь свой богатырский рост, комэск Ведмеденко. Круглая его рожа, рассечённая наискосок сабельным шрамом, побагровела от возмущения.

– Ничаво, не помрём небось, – отзывались обозники.

– Вин чоторех Георгиев мав! Вин у нашей казачий дывизии генерала Жигалина першим казаком був!

– Ишь ты! Вспомнила бабка, как девкой была! Молчал бы уж, галушечник!

– Так вы що, с глузду съихали? Як же бэз Ивана ляхов рубати будемо?!

– И без Новика Варшаву возьмем!

– Тих-ха! - кричал Шведов и колотил кулаком по столу, но безрезультатно: шум стоял ужасный.

И вдруг стало тихо. Из середины зала поднялся и направился к сцене, прихрамывая и покашливая, маленький щуплый человек в застёгнутой под горло шинели. На груди его в красной окантовке горели два ордена Боевого Красного Знамени. Это был командир корпуса Лапиньш. По лицу его катился пот, и одновременно его бил озноб. Он остановился и, дождавшись, когда все затаили дыхание, заговорил тихим скрипучим голосом:

– Это не есть револютионный сут. Это есть палакан. Я смотрю на этот конвоир и тумаю: потему у него на сапоках грязь, а у потсутимого – сапоки, как у белоко офитера на палу?

– Да чего тут думать, Казис Янович, все видели, как он его сюда на закорках тащил! – подсказал кто-то.

– Это не есть револютионный сут. Тистиплина катастрофитески патает. Пьянка, траки, маротерство...

– Так сидим же без дела, Казис Янович, скучно!

– Скорей бы на Варшаву!

– Скутьно? - возвысил голос комкор. – Сейтяс стелаю весело. Тля сокранения тистиплины в корпусе претлакаю комантира эскатрона Новикова – расстрелять.

– Ох! - испуганно выдохнула Наталья.

Лапиньш первым поднял руку и повернулся к сидящим напротив красноармейцам. Он смотрел на одного, другого, третьего, и никто не выдерживал взгляда его маленьких прозрачных глаз – все поочерёдно поднимали руки. Их становилось всё больше и больше. Было тихо и страшно. И вдруг кто-то засмеялся. Смех был сдавленный, но весёлый. Лапиньш заметался взглядом по залу. А смех становился громче и свободнее.

Смеялся Новиков. Не смеялся уже, хохотал.

– Ты що, Иван? – растерянно спросил его Ведмеденко и улыбнулся.

– Смешно дураку... – прокомментировал кто-то раздражённо.

Но смех штука заразная. Загыгыкал Ведмеденко, закатился Колобков, засмеялись те, кто был за Новикова, а потом и те, кто был против. Глаза Лапиньша стали белыми, рука судорожно ковыряла кобуру.

– Есть ещё одно предложение! – вскакивая, звонко выкрикнул комиссар Брускин. – Товарищ Новиков – злостный нарушитель дисциплины, и наказание, которое предлагает Казис Янович, сегодня соответствует тяжести содеянного. И если мы сейчас вынесем этот приговор, то это будет справедливый приговор, потому что наш суд сегодня – самый справедливый суд в мире. У нас заседают не какие-нибудь двенадцать паршивых присяжных, а десятижды двенадцать, присягнувших собственной кровью! Но не сегодня-завтра мировая революция огненным смерчем пронесётся по всей планете и принесёт с собой новый суд, в котором будут новые миллионы присяжных! И как бы тут не совершить нам ошибку, товарищи... Вдруг наш приговор окажется недостаточно справедлив, и тогда нас самих надо будет судить по всей строгости нового закона! Поэтому я предлагаю принять предложение товарища Лапиньша, но применить его условно, отложив дело товарища Новикова до рассмотрения его в Мировом Революционном Трибунале!

– Правильно!

– Молодец, товарищ комиссар!

– Да здравствует товарищ Брускин!

– Да здравствует мировая революция!

Предложение понравилось всем. Во-первых, потому, что смерти Новикова здесь всё же никто не желал, а во-вторых, потому, что это решение ещё на шаг приближало к мировой революции.

– Товарищ Лапиньш! – закричал, вбегая в мечеть, телеграфист, путаясь в телеграфной ленте. – Товарищ Лапиньш! Телеграмма от товарища Ленина!

...Индийское солнце плавно погружалось в Индийский океан. Оставляя следы на песке, шли вдоль берега членкор Ямин и Шурка Муромцев.

– Понимаете, Олег Януариевич, – говорил, задыхаясь от волнения, Шурка, – я соглашался с вами в том, что найденные мною кавалерийские шпоры и стремена остались от англичан, что пуговицы от красноармейских гимнастерок – это наша послевоенная помощь дружественному индийскому народу, но... после этой находки... Они здесь были, понимаете, были!

– Нет, их здесь не было! – убеждённо и твёрдо сказал Ямин.

– Почему?

– Потому что их не могло здесь быть!

Шурка торопливо вытащил из кармана находку, постучал пальцем по ордену.

– А это? Что это такое, Олег Януариевич?

Ямин остановился.

– Мы ведём раскопки эпохи Великих Моголов. Столько потрясающих находок! Один шлем Бабура чего стоит. Это же будет сенсация в научном мире! И только вы, Шура, один вы находите нечто подобное. Могу я вас спросить – почему?

Шурка задумчиво посмотрел вдаль. Индиец в набедренной повязке вытащил на берег лодку со спущенным парусом и, отдыхая, держась за поясницу, смотрел на них. У его ног крутилась большая чёрная собака.

– Не знаю, – тихо сказал Шурка и перевёл взгляд на Ямина. – Может быть, потому, что я ищу?

– А вы не ищите, понимаете, не ищите! Я запрещаю вам искать! – закричал вдруг Ямин.

Шурка потрясённо смотрел на него. Ямин виновато улыбнулся.

– Извините, Шура... Извините и послушайте... Вы мой любимый ученик. Уверяю – вас ждёт блестящее будущее! Если только вы забудете про всё это раз и навсегда!

Шурка посмотрел на злосчастную находку в своей руке, потом на Ямина.

– Но как я могу забыть?.. Она ведь есть...

С мальчишеским проворством Ямин вдруг выхватил эфес и с силой швырнул его в океан. Улыбнулся, глядя на потрясённого Шурку, развел руками и сказал с облегчением:

– А теперь нет.

– Что... вы... наделали?.. – пятясь к воде, зашептал Шурка.

Ямин повернулся и быстро пошёл к лагерю, по-детски подскакивая при каждом шаге от радости, остановился и сообщил, улыбаясь:

– И на всякий случай отстраняю вас от раскопок.

Москва. Кремль. 4 февраля 1920 года.

За длинным дубовым с зелёным суконным верхом столом сидели Шведов, Лапиньш и Брускин. Обычно розовые щёки комиссара сейчас горели от волнения кумачом. На лбу Лапиньша выступила испарина. Шведов то клал ладони на стол, то прятал их на колени.

Напротив сидели слева направо: Троцкий, Ленин и Сталин. Подавшись вперёд, в полном тревоги молчании вожди пристально взирали на простых солдат революции.

Ленин вдруг поморщился и тронул правой рукой своё левое плечо. Сталин и Троцкий взглянули на Ильича встревоженно.

– Болит, Владимир Ильич? – глухим от волнения басом спросил Шведов.

– Ничего-ничего, – успокоил Ленин и в свою очередь с озабоченностью во взгляде посмотрел на Лапиньша. – А вот как здоровье комкора?

– Не песпокойтесь, Влатимир Ильить. – Лапиньш улыбнулся, обнажив мелкие жёлтые зубы. – Путет револютия – путу и я.

– Вы совершенно правы, товарищ Лапиньш! – подхватил эту мысль Ленин. – Если ради чего и стоит жить, то только ради революции! – Он стремительно поднялся и, сунув большие пальцы в вырезы жилета под мышками, заходил взад-вперёд вдоль стола. – Начинайте вы, Лев Давыдович!

Хрустя кожаными галифе и тужуркой, Троцкий поднялся, поправил пенсне и заговорил:

– Мы не на митинге, поэтому скажу коротко: мировая революция в смертельной опасности! Если мы сегодня не нанесём удар по международному империализму, завтра будет поздно. В Европе все ждут нашего удара, и они его скоро дождутся: армия Тухачевского готова к походу на Польшу. Но не согласитесь ли вы с тем, что дом, зажжённый с двух сторон, горит быстрее? С этой целью нами – я подчеркиваю, нами, в составе трёх вождей революции, разработан сверхсекретный план военного похода на Индию...

Шведов, Лапиньш и Брускин молчали, и, казалось, не верили. Но горячо и страстно заговорил Ленин:

– Мы зажжём в Индии революционный огонь освободительного движения, и разбегающиеся английские колонизаторы на своих крысиных хвостах разнесут его по всему миру! Да, товарищи, сегодня путь на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии!

Троцкий резко повернулся к Ленину.

– Через Афганистан идти нельзя, Владимир Ильич.

– Почему? – удивился Ленин.

– Англичане однажды завязли в Афганистане, как в топком болоте, а нам нужен стремительный штурм!

Ленин согласно кивнул:

– Хорошо, на Афганистан пойдём позднее. Ваше слово, товарищ Сталин.

– В связи с особой секретностью нашего плана мы отказались от привлечения к работе бывших царских офицеров. Будете разрабатывать маршрут на ходу и действовать по обстоятельствам. Здесь, – Сталин положил ладонь на лежащую перед ним толстую кожаную папку, – мы собрали различные исторические документы по Индии. Оказывается, товарищи, ещё Павел Первый готовил поход на Индию...

– Вот видите – ещё Павел Первый! – воскликнул Ленин. – А знаете, почему это ему не удалось?

Никто не знал, но Ленин не стал томить с ответом.

– Потому что Павел Первый не был большевиком!

– В целях секретности ваш корпус расформировывается, и весь личный состав будет числиться среди пропавших без вести. Отныне вы будете называться так: Первый особый революционный кавалерийский корпус, – сообщил Троцкий, сделав ударение на слове "особый".

– Имени Ленина, – прибавил Лапиньш.

– Что? – Ленин остановился.

– Владимир Ильич, братки просят, – улыбаясь, объяснил Шведов. Взволнованный Брускин часто кивал, подтверждая.

– С вашим именем на нашем знамени мы скорее освопотим Интию, – сказал Лапиньш.

– Нет, нет и нет! – горячо воскликнул Ленин. – Не к лицу пролетарскому вождю устраивать себе при жизни кумирню!

– Это особый случай, Владимир Ильич, – сказал Троцкий.

– Я тоже так думаю, – присоединился Сталин.

Ленин молчал. Брускин улыбнулся:

– В конце концов, Владимир Ильич, наш корпус теперь секретный, и об этом никто не узнает.

Ленин рассмеялся:

– Ну, хорошо, уговорили. Но вернемся к делу.

Ленин вновь заходил взад-вперёд. Сталин сказал, раскуривая трубку:

– В целях секретности предлагаю взять с каждого бойца подписку о неразглашении тайны. Пожизненно.

– Молодец, Коба! О победах революции должны знать все, о поражениях – никто! – воскликнул Ленин. – Но мы верим в вашу победу! Когда вы начнёте в Индии, Тухачевский закончит в Польше. И мы сразу направим его армию к вам. Надо будет продержаться совсем немного. – Он улыбнулся улыбкой простой и теплой. – Ну вот и все. Вопросы есть, товарищи?

– Нет, – ответил Лапиньш.

– Нет, – ответил Шведов.

– Есть, – сказал Брускин и поднялся. – Есть у нас в корпусе командир эскадрона товарищ Новиков...

– Иван Васильевич? – перебил его Троцкий. – Прекрасно его знаю! Прирожденный воин! Я лично вручал ему почётное революционное оружие. Что с ним?

– Он от скуки стал водку пить, драться. Мы его судили и чуть не приговорили к расстрелу, а потом отложили рассмотрение дела до победы мировой революции...

– Мировая революция! – Ленин улыбнулся. – Пусть товарищ Новиков приближает её победу! И передайте ему от меня революционный привет!

...Сидя в тени растущего на краю села баньяна, пристроив на коленях дощечку, Шурка с воодушевлением мастерил из бумаги пилотки, кораблики и рыбок. К нему стояла очередь из полуголых, а то и совсем голых индийских детей, и, подходя к Шурке и протягивая бумагу, каждый делал заказ:

– Hat... Fish...

Из стоящей рядом Шуркиной "Спидолы" звучала сладкая индийская музыка.

Шурка быстро исполнял заказ и весело кричал по-русски:

– Следующий! Повеселей, товарищи, повеселей!

Маленький рахитичный пацан протягивал маленький ветхий листок:

– Ship.

Муромцев глянул на листок и помотал отрицательно головой.

– Ноу. Ту литл, а также ту олд, – объяснил он свой отказ.

Малец неотрывно смотрел огромными печальными глазами. Слёзы были совсем близко. Шурка поморщился.

– Ну давай! Литл шип? – спросил он, улыбнувшись.

Малец кивнул, и глаза его счастливо засияли. Шурка положил листок на дощечку и вдруг замер. Почти выцветшие от времени, там были русские буквы, русские слова.

– Что-о-о? – Шурка схватил листок, приблизил его почти вплотную к очкам и стал дрожащим от волнения голосом читать вслух: – "Вчера какой-то махатма начал рассказывать историю... История, или сказка, или анекдот заключается в том, что четыре путешественника открыли неизвестное место, окружённое глухой высокой стеной. Им очень хотелось видеть, что находится за ней, и поэтому ценой неимоверных усилий один из них забрался на стену и посмотрел внутрь. И тут же он издал крик радости и восторга и прыгнул туда. Больше его не слышали и не видели. Дальше махатма по-восточному многословно живописал точно такие же действия остальных троих. А вот концовку истории я не узнал. Снова попёрли англичане, и Новикову пришлось..."

Здесь запись обрывалась.

Шурка поднял на пацана круглые глаза.

– Вер из ю... Вер а ю... Чёрт, где ты это взял? – в нетерпении закричал он.

Малыш испуганно вздрогнул, повернулся и побежал к селу. Шурка вскочил и кинулся вдогонку. Рядом неслись остальные. Лаяли собаки, с кудахтаньем выскакивали из-под ног куры, шум и суматоха поднялись страшные. Пацан заскочил в одну из хижин, а навстречу Шурке вышла крупная, насупленная, очень смуглая женщина. И Шурка стал извиняться и показывать ей листок, объясняя, путая слова английские и русские. Она поняла, и сведённые к переносице брови расправились.

– My big san knows... He is fishing now, – сказала она.

Удочка была воткнута в землю. Подросток-индиец лежал на песке и бесстыже разглядывал Марианну Вертинскую в декольте на обложке журнала "Советский экран". Услышав шум, а потом увидев толпу, он спешно закопал журнал в песок и поднялся, готовый дать дёру. От толпы отделился Шурка. В одной руке его был тот листок, в другой – выключенная Спидола. Шурка подошёл и молча протянул листок. Подросток всё понял, подумал и посмотрел в ответ на радиоприёиник...

...Комиссар Брускин оглянулся. Комкор Лапиньш верхом объезжал выстроенный в каре корпус. Играл духовой оркестр. А из оконца глинобитного сараюшка, служащего тюрьмой, доносился богатырский храп. Запор на дощатой двери был закрыт на веточку от хлопкового куста.

Часовой отсутствовал.

Брускин вошёл. На низком, заваленном хлопком топчане спал, разметавшись, Иван Новиков. На стене были отмечены палочками проведённые в тюрьме дни.

Брускин кашлянул негромко в кулак.

Иван спал.

Брускин кашлянул громче.

Новиков не реагировал.

Брускин кашлянул так громко, как только мог, но кашель вдруг стал бить его всерьёз. Когда Григорий Наумович справился с кашлем, вытер выступивший на лбу пот и выбитые слезы, то увидел, что Новиков уже сидит на топчане и даже скручивает самокрутку.

– Вернулись? – спросил Иван глухим со сна голосом.

– Вернулись, – кивнул Брускин.

И Новиков тоже кивнул:

– А я слышу – оркестр, значит, думаю, вернулись.

– Я пришел вам сказать, что вы свободны. Вы свободны, товарищ Новиков! – воскликнул Брускин с пафосом, но не удержался от улыбки. Новиков закурил, выпустил дым, посмотрел на свои отметины на стене и мотнул головой удивлённо.

– Не ждал я, что так быстро... Значит, уже победила?

– Кто? – спросил, склонив голову, Брускин.

– Мировая революция...

– Пока нет...

– А как же? – Иван непонимающе развёл руками.

– Но скоро обязательно победит.

– А как же – свободен? – недоумевал Иван.

– За вас ходатайствовал один человек.

Брускин загадочно улыбнулся. Иван в ответ улыбнулся недоверчиво:

– Разве ж есть такой человек, кого бы Лапиньш послушался?

– Есть.

– Кто ж такой, не знаю...

– Владимир... Ильич... Ленин...

– Не бреши! – Новиков глянул строго.

Брускин посмотрел искренне и серьезно.

– Честное большевистское!

И Новиков вскочил, подошёл к комиссару почти вплотную и зашептал в лицо:

– Как он сказал?

– Передайте мой революционный привет товарищу Новикову, – процитировал Брускин.

Новиков быстро отошёл к оконцу, глубоко затянулся, выпуская дым.

– Мы идем на Индию! – задохнувшись от волнения, сообщил Брускин.

– На Индию так на Индию, хоть к чёрту на рога, – согласился Иван.

– Ур-ра!! Ур-ра!! Ур-ра!! – разнеслось по округе: корпус приветствовал известие о новом походе. Новиков выскочил во двор, расправил с хрустом плечи, вдохнул полными лёгкими свежего весеннего воздуха и сжал зубы и кулаки, не зная, куда девать свою радостную беспредельную силу. Мимо скакала на белой кобыле Наталья.

– Наталья! – взревел, раздувая ноздри, Новиков.

Наталья осадила лошадь так, что та встала на дыбки и заржала. Наталья улыбнулась во весь рот и звонко прокричала:

– Эй, условно расстрелянный! На Индию пойдём?

...Эра стояла откинувшись, прислонясь спиной к наклоненной пальме. Шурка навалился на неё и целовал.

– Не надо, – просила Эра, громко и прерывисто дыша, и прижимала к себе Шурку крепче. Глаза её были закрыты, а Шуркины, наоборот, широко открыты. В стёклах его очков отражался огонь костра. Оттуда доносилась дружная и озорная песня:

Когда же помрёшь ты, милый мой дедочек?

Ой, когда помрешь ты, сизый голубочек?

Во середу, бабка, во середу, Любка,

Во середу, ты моя сизая голубка.

– Не на-адо... – страстно шептала Эра.

– Хорошо, – охотно согласился Шурка и с усилием высвободился из объятия.

На кого оставишь, милый мой дедочек?

На кого оставишь, сизый голубочек?

На деверя, бабка, на деверя, Любка,

На деверя, ты моя сизая голубка!

– Знаешь, я сейчас смотрю – и вижу их, – глядя на костёр, сказал Шурка.

– Кого?

– Наших. Может быть, они вот так же сидели здесь у костра и пели... Может быть, даже эту самую песню.

Эра громко вздохнула, открыла глаза и выпрямилась. Во взгляде её на Шурку была досада и даже раздражение.

– У тебя маниакально-депрессивное состояние, ты не находишь?

Шурка не обиделся, он, кажется, даже не услышал.

– Понимаешь, Эра, это какое-то недоразумение... Гигантское недоразумение. Трагическое недоразумение! Это должны знать все, а... не знает никто...

– Ты всё это выдумал, Муромцев, выдумал! – закричала Эра.

– Выдумал?! – с ликованием в голосе спросил Шурка. Озорная песня у костра вдруг сбилась и пропала, а вместо неё донесся строгий начальнический голос Ямина. Шурка и Эра прислушались.

Едем мы, друзья,

В дальние края!

Станем новосёлами

И ты, и я! - громко запели у костра новую песню.

– Выдумал... – прошептал Шурка. – Эрка, скажи, ты умеешь хранить тайны?

– Конечно, – с готовностью ответила Эра.

– Дай слово, что не расскажешь никому... Даже под пыткой!

– Честное комсомольское! – Она смотрела в Шуркины глаза прямо и искренне.

Шурка вытащил из-под ковбойки завёрнутую в целлофан тетрадь.

– Это дневник. Его вёл во время похода комиссар Григорий Брускин. – Шурка осторожно переворачивал ветхие странички. – Вот! Они здесь были! Именно здесь, в Мёртвом городе. Видишь? "23 февр. 1923года. Мертвый город. Сегодня самый счастливый день в моей жизни. Только не знаю, поймет ли меня Новиков"...

– А кто такой Новиков? – шёпотом спросила Эра.

– Не знаю. Пока не знаю. Но он здесь часто упоминается. И ещё – Наталья. Мне кажется, он её любил.

– Новиков?

– Брускин. А может, и Новиков... А вот смотри: Сталин – это Ленин в Индии. Что это значит? Я не понимаю! А вот даже рисунок.

Во всю страницу было нарисовано развевающееся красное знамя.

– "31 декабря 1925 года. Они нас не замечают. Теперь заметят".

Эра заворожено переворачивала страницы и остановилась ещё на одном рисунке.

– А это что?

– Понятия не имею...

– А я знаю. Это женщина, – уверенно сказала Эра.

– Женщина?

– Да. Голая и к тому же беременная. На девятом месяце наверняка, видишь, живот какой большой? Ой, Шурка, как интересно! У меня мурашки по спине бегут. Давай покажем Олегу Януариевичу!

Шурка испуганно закрыл тетрадь.

– Ни в коем случае! Он узнает это вместе со всеми!

– С кем со всеми?

– Со всей нашей страной... Со всем народом... Со всем человечеством!

Песня у костра кончилась.

– Муромцев! – закричали оттуда. – Му! Ром! Цев!

Шурка посмотрел на Эру, взял её за руку.

– Слушай, Эрка, ты можешь спрятать дневник у себя? Но чтобы никто-никто!

– Конечно, – искренне и уверенно ответила Эра...

Селение Карахтай под Ташкентом. 21 марта 1920 года.

...Кавалеристы вольготно расселись и улеглись на зелёной траве под цветущими персиковыми деревьями. Курили, болтали, смеялись, смотрели в голубое небо. Под одним из деревьев расположилась Наталья. Её ноги были укрыты красным знаменем с названием корпуса. Золотыми нитками она прибавляла к нему имя Ленина.

За накрытым кумачом столом сидел Брускин. Рядом стояли дед и внук Государевы, похожие друг на друга, благообразные. Дед держал в руках жёлтые пергаментные листы. Брускин улыбнулся ему и кивнул.

– Се написах своё грешное хожение за три моря, – торжественно и протяжно, как на церковной службе, стал читать дед Государев. – Поидох от Спаса святаго златоверхаго и се его милостью, от государя своего от великаго князя Михаила Борисовича Тверьскаго и от владыки Генадь Тверьскаго и Бориса Захарьича и поидох вниз Волгою и приидох в Монастырь Колязин ко святеи Троицы живоначальной и к святым мученикам Борису и Глебу; и у игумена благословив у Макарья и у святыя братьи.

– Чего-то ты буровишь, Тимофеич, вроде по-нашему, а непонятно! – крикнул Новиков недовольно.

– Ты про Индию давай, не в церкви, слава богу, – поддержал Ивана комэск Колобков.

– Тише, товарищи, сейчас будет перевод, – объяснил Брускин.

И, заглядывая в лист, волнуясь, стал переводить Государев-внук...

...Была ночь. Шурка и подросток-индиец быстро шли вдоль берега к скалам. Шуркина "Спидола" В руке подростка гремела на всю громкость американским рок-н-роллом. Шурка светил себе под ноги фонариком-жучком. Индиец выключил приёмник и повернулся.

– He had a dog. Black dog, – сообщил он важно.

Шурка кивнул...

- …И есть тут Индийская страна, и люди все нагие: голова не покрыта, груди голы, волосы в одну косу плетены. Все ходят брюхаты, детей родят каждый год, и детей у них много. Мужи и жены все нагие и все чёрные. В Индийской земле гости останавливаются на подворьях, и кушанья для них варят государыни и спят с гостями...

Государев-внук замолк вдруг и покраснел как маков цвет. Слушающим же, наоборот, понравилось, зашумели кавалеристы, загоготали, хлопая друг друга по плечам. Новиков крутил усы и посматривал на Наталью. Она же продолжала вышивать, делая вид, что ничегошеньки не слышит. Брускин кинул на неё смущённый взгляд и нахмурился.

– Тише, товарищи! – потребовал он строго. – Не забывайте, что писал это человек тёмный, отсталый, несознательный! И когда писал – пятьсот лет назад!..

...Подросток-индиец остановился у небольшого отверстия в скале и указал на него пальцем:

– Here.

– Хи ливд хиа? – спросил Шурка недоверчиво.

– Yes.

Шурка двинулся к отверстию, но индиец преградил путь.

– Watch, – напомнил он.

– Ах да, извини, сорри. Плиз... – смутился Шурка, торопливо снял с руки и отдал свои часы...

...Кавалеристы слушали в молчании, некоторые даже открыв рот.

– Есть в том Аянде птица гукук, летает ночью и кричит кук-кук, на которую хоромину она сядет, то тот человек умрёт; а кто захочет её убить, тогда у неё изо рта огонь выйдет. Обезьяны живут в лесу, и есть у них князь обезьянский, ходит со своей ратью. И если их кто тронет, тогда они жалуются князю своему и они, напав на город, дворы разрушают и людей побивают.

– Это что ж, мы с обезьянами там воевать будем? – удивленно и растерянно высказался один из слушателей.

– Не с обезьянами, а с англичанами, голова два уха, – поправил другой.

...Согнувшись, Шурка стоял посреди небольшой пещеры. Напряжённо гудел фонарик-жучок в его руке. У стены был устроен топчан из камней и кучи высохших водорослей. Столом и стулом обитателю пещеры служили плоские камни. У другой стены был выложен из камней очаг – над ним в скале сквозило отверстие. Над топчаном углем были отмечены палочками прожитые здесь дни. Шурка опустился на колени, стал шарить рукой по полу, но ничего не нашёл. Тогда он подполз к очагу, запустил ладонь в кучу пепла и обнаружил в нём маленький бумажный комок.

Шурка осторожно развернул его. Это была вырезанная из газеты фотография Мавзолея Ленина. Но вместо имени вождя кто-то накорябал на нём карандашом: "ШИШКИН".

– ...И в том Джумере хан взял у меня жеребца. Узнав, что я не мусульманин, а русский, он сказал: И жеребца отдам, и тысячу золотых дам, только прими веру нашу Мухаммедову, если не примешь нашей магометанской веры, то и жеребца возьму, и тысячу золотых с твоей головы возьму. И учинил мне срок 4 дня, в пост Богородицы на Спасов день. И Господь Бог смилостивился на свой честной праздник, не оставил своей милости от меня, грешного, и не повелел мне погибнуть в Джумере с нечестивыми. В канун Спасова дня приехал хорасанец Ходжа Мухаммед, и я бил ему челом, чтобы попросил обо мне. И он ездил к хану в город и упросил его, чтобы меня в веру не обращали; он и жеребца моего у него взял. Таково Господне чудо на Спасов день. Вот, братья русские христиане, тот оставь свою веру на Руси и призвав Мухаммедову, иди в индостанскую землю.

Слушатели молчали.

– Ничто, – спокойно прореагировал на это комэск Колобков. – У меня в эскадроне татар да башкир чуть не половина. Ежели чего – в обиду не дадут. Правду говорю, Мустафа?

Засмеялись, загоготали кавалеристы...

– Шиш-кин, –прочитал Шурка по слогам и вдруг услышал голос Эры:

– Шура, ты здесь?

– Здесь! – обрадованно откликнулся Шурка. – Как ты меня нашла? – Он вылез на четвереньках из пещеры. – Представляешь, Эрка, что я тут откопал...

Он выпрямился и запнулся. Рядом с улыбающейся Эрой стоял улыбающийся Ямин. А чуть поодаль слева и справа стояли два крепких, похожих друг на друга молодых человека в чёрных костюмах и белых сорочках с узкими чёрными галстуками. Эти не улыбались.

– Познакомьтесь, Шура, наши товарищи из посольства, – ласковым голосом представил их Ямин.

– А что вы там нашли, Шура?

Шурка всё понял.

Он торопливо сунул найденный листок в рот и стал часто-часто его жевать.

Молодые люди кинулись к нему с двух сторон, но Шурка успел сделать судорожно глотательное движение и победно улыбнулся...

...Брускин стоял на табурете и говорил яростно и страстно. Никто из бойцов уже не сидел и не лежал, но все стояли, внимая своему любимому комиссару.

– Индия – такая же бедная страна, как Россия, только в России поработители были свои, а там, кроме своих, ещё и чужие – англичане. Сто тысяч англичан держат в рабстве триста миллионов индусов. Мы должны освободить их из этого рабства!

– Освободим! Разобьем англичанку! Даёшь Индию! – снедаемые счастливым нетерпением, кричали бойцы Первого особого революционного кавалерийского корпуса имени Ленина.

– ...Наш самолёт ИЛ-18 совершает рейс по маршруту Дели - Москва, – хрипло объявила невидимая стюардесса и перешла на плохой английский.

Шурка не слышал. Он изменился, осунулся, даже постарел. Печальными страдающими глазами он смотрел не моргая перед собой. Рядом с ним сидел один из тех товарищей из посольства. Он дремал, а может, делал вид, что дремлет. Его левая рука и правая рука Шурки лежали на подлокотнике рядом. Их соединяла тускло поблескивающая цепочка наручника. Сзади сидел второй товарищ из посольства и читал "Правду".

Шурка не слышал объявления стюардессы, потому что слушал другое - внимательно и напряженно. Сквозь натужное волнообразное гудение самолётных моторов пробивалась песня – кавалерийский походный марш, исполняемый одновременно тысячами лужёных глоток, песня простая, счастливая и понятная, как правда:

Мы красные кавалеристы, и про нас

Былинники речистые ведут рассказ...

Шурка осторожно приподнялся на сидении и, стоя на полусогнутых, посмотрел сквозь стекло иллюминатора вниз. Там лежали белые Гималаи. А в распадке тянулись чёрной вереницей люди. Они шли в сторону, обратную той, куда сейчас летел Шурка, они шли на юг, они шли – в Индию...

Глава вторая

Они шли быстро, огибая населённые пункты и не вступая ни с кем в контакт. О том, что корпус в двенадцать тысяч двести пятьдесят сабель, не считая другой, сопутствующей кавалерии живой силы и техники, уже пересёк границу Индии и упорно движется на юг, ещё не знали даже в Кремле.

Густое синее небо, голубой снег, зелёный рифлёный лёд. Среди гряды покрытых вечным снегом вершин выделялась одна – её пик растворялся в невидимой вышине на фоне маленького, но ослепляюще белого солнца. В шинелях, в будёновках с застёгнутыми клапанами, на укрытых попонами лошадях сидели изрядно замёрзшие, красноносые комиссар Брускин и бывший комэск Новиков. Рукой в вязаной шерстяной варежке комиссар указывал на горы и увлечённо рассказывал:

– Эта группа гор называется Кадринатх-Бадринатх. Там берёт свое начало великий Ганг. А это знаменитая гора Нандадеви...

– Манда деви? – удивился Новиков, дуя на свои красные, как лапы гуся, ладони.

– Нандадеви, – поморщилс Брускин. – Её вершина видна из любой точки Индии. Между прочим, существуют свидетельства, что в её пещерах скрывается людоедское племя хетти, живущее ещё в каменном веке. Разумеется, это не более чем миф.

Новик смотрел на комиссара с бесконечным уважением.

– Гляжу я на тебя, Григорий Наумович, и диву даюсь! Вроде голова не такая большая... И как это в ней все помещается!

Брускин смущённо усмехнулся:

– В гимназии моим любимым предметом была география. Думаю, если бы я не стал революционером, то наверняка был бы географом, путешественником. В этих профессиях много общего. И те и другие – первопроходцы! Вы не находите, товарищ Новиков?

– Да я в этом ни хрена не понимаю! – искренне признался Новик. – Вот ты мне сейчас говорил-говорил, а я уже ни-чего-шеньки не помню! Я, Григорь Наумыч, страсть как учиться не любил. Мне легче руку себе отрубить, чем слово какое написать...

Брускин нахмурился.

– Это плохо! Учиться надо, Иван Васильевич. Учиться, учиться и учиться... Вот освободим Индию – и засажу я вас за парту.

Новик проводил внимательным мужским взглядом сидящую верхом на белой кобыле Наталью.

– Освободить-то мы её освободим, да только прежде яйца б не поморозить... А то и останется тогда – учиться и учиться, – задумчиво проговорил Иван.

Брускин вновь поморщился и, решив сменить тему, указал на другую вершину.

– А это...

Но вдруг Новиков обеими руками выбил из седла комиссара и сам полетел следом в девственно белый снег. В следующее мгновение кусок синего льда там, где только что была голова Брускина, вдруг взорвался фейерверком, и прощально визгнула улетающая от рикошета пуля. И только потом прозвучал звук выстрела, он рос, множился, гуляя эхом среди гор, и красноармейцы стали крутить головами, высматривая, откуда стреляли, а главное – в кого.

Осаженная на всем скаку белая кобыла остановилась рядом. Наталья хотела соскочить, но зацепилась сапогом за стремя и полетела в снег до кучи, и теперь они барахтались в снегу втроем.

– Живы? Оба живы? – спрашивала Наталья.

– А что? Что такое? – крутил головой ничего не понявший Брускин.

– Стреляли в тебя, Григорь Наумыч, – объяснил, поднимаясь, Иван. – Аккурат с твоего умного котелка крышку бы и сняли.

– А как же вы поняли, что в меня? – На лице комиссара совсем не было страха, было одно удивление.

– Выстрел-то я увидел. Во-он там. А что в тебя – почуял, – объяснил Иван.

– Шесть человек сегодня, – со вздохом сказала Наталья, помогая Брускину подняться.

– Ишь ты, как за комиссаром ухаживаешь, – щурясь насмешливо, прокомментировал Иван.

Наталья хотела что-то ответить, но замерла. У одного из кавалеристов вдруг слетела с головы и полетела кувырком будёновка, плотно наполненная чем-то розовым. Сам верховой стал валиться набок и упал в снег лицом.

И только потом услышали выстрел.

– А вот и седьмой, – мрачно сказал Брускин.

– Ох поймаю я того стрелка, распанахаю его от темечка до самого копчика, – играя желваками, пообещал Иван.

…Мерцали угли в очаге, устроенном посреди горского домика, в котором спали на полу вповалку красноармейцы и страшно, будто соревнуясь, храпели. Иван не спал. Он прикурил самокрутку и поднёс горящую спичку к розовой палочке благовоний у домашнего алтаря. Палочка загорелась и задымила, осветив местного бога. Бог был небольшой, медный, голый – мальчик-подросток с монголоидным типом лица. Иван внимательно смотрел на него.

Сидящий рядом повёл носом и открыл глаза.

– Ну и вонь. Ты чего не спишь, Иван?

– Храпите, черти, – объяснил Иван, не отводя взгляда от бога.

– Гляди, барин, – пробурчал красноармеец и повернулся на другой бок.

В приоткрывшуюся дверь втиснулся часовой с винтовкой.

– Новик, ты здесь, что ль? – спросил он громко.

– Не ори, народ разбудишь, – отозвался Иван.

– Тебя Лапиньш вызывает, срочно!

Иван не двигался, продолжая курить, и всё смотрел на медную фигурку.

– Слышь, что ль, срочно!

– Я ему нужен, вот пусть и подождёт... – проворчал Иван и стал подниматься.

Над самым большим из домов повис в безветрии красный флаг. Это был местный храм. Алтарь здесь был большим и бог, тот самый мальчик из меди, тоже большим, в человеческий рост. Вокруг него и расположились отцы-командиры.

– Що це за чоловики? – возмущенно кричал Ведмеденко. – Хочь бы побачити... В мэнэ у эскадрони троих вже повбывало...

– У артиллеристов шестнадцать человек убили, – мрачно сказал начштаба Шведов.

– Да три пушки вместе с лошадьми в пропасть ухнули, – прибавил командир артполка пучеглазый Михей Зюзин.

– Мы поставлены в дурацкое положение, когда совершенно невозможно вести агитационную и пропагандистскую работу, – возбужденно зачастил Брускин. – Мы их ищем, мы оставляем им в каждом селении агитлитературу и продукты, а в ответ – стреляют, стреляют, стреляют!

– А что скажет товарищ Курочкин? – спросил лежащий на спине бледный Лапиньш.

Все посмотрели на усатого, в кожаном шлеме авиатора.

– Ежели мотор заведётся, то взлететь я, конечно, взлечу. – Курочкин был очень серьёзен. – С горочки столкнуть – и аэроплан на крыло встанет. Увижу их сверху, могу. Могу и бомбу бросить. Ну а сесть, извините, некуда...

– Красноармеец Новиков по вашему приказанию явился, – доложил Новиков, пристально и серьезно глядя в глаза Лапиньша. Тот криво, одной половинкой рта улыбнулся.

– Скажите, красноармеетс Новиков, потему вы смеялись токта, на суте?

Иван улыбнулся.

– Смешно стало. Думаю, как это вы меня расстреляете, если мне до ста одного года суждено прожить и своей смертью помереть.

Все удивленно посмотрели на Новика.

– Это что еще за предрассудки, Иван Васильевич? – добродушно спросил Брускин.

– А мне бабка-повитуха, когда я двенадцатым, последним из мамки выскочил, сразу про то сказала.

– Вы это помните? – Лапиньш даже приподнял голову.

– То-то и оно что помню. Да я сперва и сам не верил, а потом, как германцы меня стреляли, да не застрелили, а потом белые – и тоже никак... Вот мне и смешно стало...

– Скажите спасипо комиссару, – жёстко сказал Лапиньш.

Иван кивнул:

– Вот я и говорю, конфуз бы случился...

– Новиков! – оборвал его Лапиньш. – Нато взять языка. Токко, кто стреляет. Возьмёте – полутите эскатрон снова. Сможете?

– Ясное дело, смогу, – уверенно ответил Иван.

– Перите сепе кого хотите...

– Да никого мне не надо...

– Потему?

Иван улыбнулся лукаво:

– А я славой не люблю делиться.

Все, кроме Лапиньша, засмеялись. Останавливая их, Иван сказал деловито:

– Значит, как этот гад стрельнёт, бейте со всех стволов, чтоб шуму больше было. Только чтоб без артиллерии, понял, Михей?..

Возвращаясь к себе, Иван встретил Наталью. Она шла по натоптанной хрупкой тропке.

– Чего не спится, замком? – весело спросил Иван.

– Не спится, – отозвалась Наталья.

– У комиссара рукавички хороши – уже не ты ль связала? – приближаясь вплотную, спросил Иван.

– Я... – тихо и смущенно ответила Наталья.

– Мне б связала. А то завтра языка пойду брать, отморожу руки – и не обнять тебя потом... – Иван прихватил Наталью за талию и притягивал к себе.

– Тебе вязала... – прошептала Наталья, не поднимая глаз.

– А ему отдала?.. Ну и ладно, не нужны они мне, это я так...

– Ты там поберегись, Иван Васильевич...

– А ты поцелуй, тогда поберегусь, – пообещал Иван, ища своим лицом её лицо, но Наталья вывернулась и побежала к одному из домишек. Иван удовлетворённо смотрел ей вслед.

– Эх, Наталья, нам бы только до тёплых земель добраться. А то, боюсь, простужу тебя на снегу... – сказал он негромко и очень серьёзно.

…Иван дышал часто и сипло, как привязанный к телеге старый цыганский пёс в конце долгого перехода, и был мокрым, как церковная мышь, выбравшаяся на край купели, в которую свалилась по неосторожности. Он сделал ещё три шага вверх и ткнулся обессилено лицом в снег...

Внизу, в ущелье, вытянулась медленна колонна. Иван лежал за камнем и разглядывал своих в бинокль. Ехали верхом рядом Брускин и Наталья. Он что-то говорил ей быстро, рассказывал, а она рассеянно слушала и посматривала вверх, на горы. Иван вздохнул.

Выстрел прозвучал, как всегда, неожиданно. Новик завертел головой и всё же успел увидеть лёгкий дымок, поднимающийся из-за камня слева и ниже.

– Что, забыли, черти! – процедил Иван сквозь зубы, и тут же снизу стали часто бить винтовки, а чуть позже зататакали и пулеметы. Новик улыбнулся, подоткнул полы шинели под ремень и, придерживая шашку, побежал туда – вниз и влево.

В свисте летящих над головой пуль Иван вдруг услышал знакомый звук ввинчивающегося в воздух снаряда, упал на камни и прикрыл голову руками. Снаряд разорвался выше, Ивана присыпало каменной крошкой, а когда он приподнял голову, какой-то припоздалый камешек больно тюкнул его в макушку.

– Михей, гад, убью! – в бешенстве пообещал Иван...

Когда стрельба прекратилась, Иван приложил к глазам бинокль и скоро нашёл того, кого искал. Он был совсем близко. Стрелок засыпал из рожка порох в длинный ствол старого кремневого ружья и опустил в него большую круглую пулю... Он уже выцелил кого-то внизу, но сделать выстрел не успел. Что было сил Иван перетянул его нагайкой вдоль спины и выкрикнул зло и торжествующе:

– А-а, суч-чонок!

От неожиданности и резкой боли стрелок прогнулся и перевернулся на спину. Это был мальчик со смуглой кожей и монголоидным типом лица.

– Хай ме бхарата пули! – крикнул он неожиданно для своего положения властно. – Хай ме бхарата пули! – ещё раз торжественно выпалил он и даже топнул ногой.

…Комэск Ведмеденко почесал могучий загривок и заговорил задумчиво:

– Що це таке хай, то я разумею... Пули, воны пули и е... А що це такемебхарата?

– Значит, думаешь, Микола, хлопчик не хохол? – спросил его усмешливо комэск Колобков. Ведмеденко ещё раз пристально вгляделся в лицо незнакомца и, махнув рукой, подытожил:

– Та ни!..

Командиры захохотали. Не смеялись лишь Лапиньш и Новиков. Иван смотрел на пацана внимательно и удивленно.

– А между прочим, товарищ Ведмеденко не так уж и не прав, – заговорил, вставая и протирая очки, Брускин. – Все языки мира делятся на группы и подгруппы. Так вот, я специально подсчитывал, в нашем корпусе присутствуют представители всех групп и почти всех подгрупп. Этим мы, кстати, опровергаем известный библейский миф о неудачном строительстве Вавилонской башни...

– Претложения, товарищ Прускин, – прервал его Лапиньш.

– Предложение моё простое, Казис Янович. Собрать всех представителей языковых групп и подгрупп, и пусть они послушают этого туземца. Что касается меня, то, хотя я совсем не знаю идиша, могу со всей ответственностью заявить, что его язык не принадлежит ни к семитской группе языков, ни к германской. А что можете сказать вы, Казис Янович, как носитель латышского языка?

Лапиньш посмотрел на туземца.

– Кад таве вялняс гребту, – сказал он и отвернулся.

…Длинной вереницей стоял кавалерийский интернационал: чех, венгр, эстонец, карел, финн, молдаванин, киргиз, казах, удмурт, грузин, лезгин и, как стали говорить позже, многие-многие другие. Каждый поочерёдно подходил к юному стрелку, выслушивал одну и ту же его фразу и мотал отрицательно головой.

Китаец Сунь слушать не стал, а, глядя в упор, стал задавать вопросы по-китайски, но вдруг стрелок резко ударил его ладонью по щеке. Сунь закрыл ладонями лицо и заплакал. Презрительно глянув на него, стрелок отвернулся.

Вновь собрались отцы командиры.

– Если опираться на платформу революционного процесса, то мы должны помиловать его и взять с собой, – говорил Брускин. – С точки зрения ортодоксального христианства, к примеру, дохристианские язычники были безгрешны, так как они не могли ещё знать истинной, по мнению христиан, веры. Может быть, он стрелял в нас не как в красных, а как в белых?

– А як же стяг? – развёл руками Ведмеденко. – Чи вин нэ бачив, що стяг чорвоний?

Новиков сосредоточенно молчал и всё переводил взгляд с лица пацана на лицо медного бога. Они были похожи как две капли воды. И пропорции тела, и осанка, и медный бубенчик на шее.

– Взять его с собой мы не можем, – задумчиво заговорил Шведов. – Братки его в первом же бою уконтрапупят. Если сегодня ночью не придушат.

– Хай ме бхарата пули, – встревоженно напомнил о себе подросток.

– Вот тебе и пули, – вздохнул Шведов. – Дитя ведь ещё... Может, оставим его здесь завтра, а сами дальше пойдём?

– Он упил тватцать тевять наших поевых товарищей, вы запыли это? – спросил свистящим шёпотом Лапиньш.

Все опустили глаза.

И вдруг глухо и тяжело ухнуло что-то в глубине гор, будто шевельнулось там их великое сердце.

Ночью Иван нашёл в одном из домов спящего комиссара и с силой потряс его за плечо.

– Что? – спросонок вертел головой Брускин.

– Слушай, Григорь Наумыч! – зашептал Новик. – Места себе не нахожу, крутит всё в груди у меня. Нельзя того пацана казнить!

Брускин потер лицо ладонью.

– Почему?

– Почему – не знаю, а что нельзя – знаю точно!

– Казнить... нельзя... помиловать... – задумчиво проговорил комиссар.

– Тебе не казалось, Григорь Наумыч, что ты его где-то уже видел? – с горящими глазами шептал Иван.

– Да, казалось, но я подумал, что это обычное дежа-вю. – А что, вам тоже?

– Знаешь, где ты его видел? Вот он! – Иван торопливо зажёг спичку и поднес её к лицу медного бога.

– Да, пожалуй, похож, – согласился Брускин.

– Да не похож, а он сам и есть! Я уж все гляделки проглядел! Он бог ихний! Понимаешь, какое дело? Я как думаю... Он всех своих прогнал, спрятал выше ли, ниже ли, хрен их знает, а сам решил нас наказать за то, что мы в его владения без спросу зашли, понимаешь?

– Версия вполне убедительная. Горные народы часто выбирают себе живых богов. Тот же тибетский далай-лама... Но разве это что-нибудь меняет?

Новиков растерялся.

– Да как же... Бог как-никак!

Брускин покачал головой.

– Какая у вас всё-таки каша в голове, Иван Васильевич! В борьбе с религией наши враги не верующие, а боги, тем более если они – живые.

На рассвете перед выходом состоялась казнь. Петлю приладили на брусе, торчащем из стены храма рядом с небольшим медным колоколом.

– По закону революционного времени за контрреволюционную деятельность гражданин Хайме Бхарата Пули приговаривается к смертной казни через повешение. Приговор осуществить немедленно, – громко прочитал по бумажке комиссар артполка.

– Хай ме бхарата пули! – звонко крикнул мальчик, глядя в небо.

Командир артполка Михей Зюзин ловко и привычно выбил из-под ног приговорённого пустой снарядный ящик. Бог дрыгнул ногами, пытаясь ухватиться руками за верёвку над головой, сильно качнулся, ударился лбом о колокол и тут же послушно опустил руки и испустил дух. Глухой медный звон заметался по ущелью и, успокаиваясь, стал подниматься к небу.

Москва. Кремль. 13 июня 1920 года.

Ленин сидел в глубоком кожаном, в белом полотняном чехле кресле и что-то быстро и увлечённо писал, пристроив на колене блокнот. Ему не мешал стрекот телеграфного аппарата, стоящего рядом на стуле. Выползающую из аппарата ленту принимал телеграфист – атлетически сложенный красноармеец в гимнастёрке, галифе и ботинках с обмотками – и громко вслух читал:

– "Лондон. Как передает агентство Рейтер из Индии..."

Ленин тут же оторвался от работы, поднял голову, внимательно вслушиваясь в каждое слово.

– "…В индийских Гималаях произошло самое сильное за последние пятьдесят лет землетрясение. По подсчётам английских специалистов, это ужасное стихийное бедствие унесло не менее ста тысяч человеческих жизней".

С громким шлепком упал вдруг на пол блокнот и покатилась ручка. Телеграфист оторвал взгляд от ленты. Ленин лежал в кресле неподвижно, глаза его были закрыты.

– Владимир Ильич, – негромко позвал его телеграфист. Ленин никак не прореагировал.

– Надежда Константиновна! – закричал телеграфист.

Вопреки утверждениям вчерашних и сегодняшних историков, первый удар случился с Лениным не в двадцать втором, а раньше – в двадцатом году.

…Вечером, когда вошли в очередное безмолвное и безлюдное селение и уже начали спешиваться, Иван поднял голову и посмотрел на вершину Нандадеви. Всегда четко вычерченная на фоне оранжевого вечернего неба, сейчас она казалась смазанной. Иван зажмурил глаза, открыл и вновь взглянул на Нандадеви. Она вибрировала.

И тут же вдруг разом заржали лошади, понеслись по улице овцы, куры и собаки. Земля вдруг застонала глухо и качнулась так, что Иван с трудом удержался в седле, даже выпустил поводья. И лошадь сама понесла его туда, куда бежала и летела со страшным шумом местная живность.

Ничего не понимая, красноармейцы откровенно запаниковали. Особенно худо было тем, кто уже спешился, потому что лошади ускакали без них.

Иван успел увидеть Наталью: она испуганно взирала на безумеющих от страха мужчин. Раздирая лошадиный рот загубником, Иван остановился, подхватил Наталью, бросил её, как вор, поперек лошадиной спины и отпустил поводья.

С гор скатывалась лавина снега и камней, плоские домики селения вдруг закачались и стали разваливаться. Люди все вместе кричали громче и страшнее, чем гудела, раскалываясь, земля, являя бездонную преисподнюю.

Сегодня, когда мистика подменяет собой не только науку, но и элементарный здравый смысл, наверняка найдутся те, кто попытается связать казнь гималайского бога с последовавшим затем стихийным бедствием. Мы имеем множество доводов, не оставляющих камня на камне от подобных умопостроений, но прибегнем лишь к одному из них. гималайское землетрясение 1920 года было отголоском знаменитого, гораздо более страшного андского землетрясения. а ведь в андах в то время не было ни одного красноармейца...

Южное предгорье Гималаев. 4 августа 1920 года.

Здесь было хорошо и понятно: высокое густое разнотравье, кустарники, перелески, отдельно стоящие разлапистые сосны. Страшные Гималаи остались позади, и только белеющая вершина Нандадеви напоминала о произошедшем.

Небольшими табунками паслись стреноженные лошади. Табунками отдыхали и красноармейцы. Сидели, лежали, курили, смеялись, разговаривали. Посреди одного из таких табунков стоял комиссар Брускин. Красноармейцы весело, как дети, смеялись чему-то, только что рассказанному комиссаром, он же снисходительно смотрел на них и улыбался.

– Товарищ комиссар, а расскажите, как товарищ Ленин с едеалистами сражался, – предложил, улыбаясь, большеротый белобрысый парень, видно, охочий до подобных рассказов.

Брускин не заставил себя уговаривать.

– Как вы знаете, товарищи, основной вопрос философии – это вопрос о первичности. Идеалисты говорят, что первично сознание. Мы же, материалисты, утверждаем, что первична материя. Идеалисты говорят: то, что я вижу, то и существует. Допустим, я сижу за столом. Я его, этот стол, вижу, он есть. А если я, идеалист, закрыл глаза, то для меня его уже нет.

– Как это?

– А вот так!

– Дураки они, что ли?

– Не дураки, а упрямые.

– Сломать бы им упрямку-то... – заспорили между собой красноармейцы.

– А товарищ Ленин, – продолжал Брускин, – им тогда и говорит: а вы закройте глаза да резко вниз наклонитесь, тогда и узнаете, что первично – материя или сознание!

Красноармейцы взорвались смехом.

– Вот черти, знай наших!

– Сопатки-то небось порасквасили?!

– А то!

– Ай да Владимир Ильич!

Все хохотали, но комиссар Брускин даже не улыбался. Он встревожено наблюдал, как к сидящей одиноко в отдалении Наталье подходил Новик.

Иван неслышно подошел сзади плавной, танцующей походкой кота. Наталья обрывала с ромашки один за другим лепестки.

– Гадаешь? – спросил Иван низким грудным голосом.

Наталья вздрогнула и отбросила цветок в сторону.

– На кого гадаешь-то? – Иван присел рядом.

– Да уж не на тебя, – гордо ответила Наталья.

– А мне это как-то всё равно...

– Ну вот и ладно...

Иван понял, что заехал совсем не туда, куда хотелось, и решил сменить тему. Брускин продолжал рассказывать что-то красноармейцам. Новик посмотрел на него с уважением.

– Уважаю я твоего начальника, Наталь Пална. Золотой язык у мужика!

Наталья тоже посмотрела на комиссара, но ничего не сказала.

– Не пристаёт? - поинтересовался Новик как бы между прочим.

Наталья усмехнулась:

– Ты, Иван Васильевич, по себе не равняй. Григорь Наумыч человек культурный. Я с ним женщиной стала.

– Это как – женщиной? – насторожился Иван. – А до того кем была?

– Бабой.

Иван успокоенно улыбнулся.

– Чего ж в том плохого - бабой быть?

– А вот вы бы, мужики, в нашей шкуре побыли, тогда б небось не спрашивали.

Иван пожал плечами, не понимая, о чём речь, покрутил усы, придвинулся к Наталье и громко зашептал:

– Слышь, Наталья, пошли-ка в лесок!

– Зачем? – удивилась Наталья.

– Шишки собирать. Я там был, их там ужас сколько, шишек этих!

Наталья засмеялась.

– Я шишек не грызу, Иван Васильич, зубы берегу...

– Ага, я и вижу, кусачая...

Иван раздосадовано посмотрел по сторонам, потом на небо. Там еле слышно стрекотал, приближаясь, аэроплан.

– Начштаба с воздушной разведки возвращается, – сообщил он важно.

– Так бегите, Иван Васильич, вы ж у нас командир эскадрона, – ехидно подсказала Наталья.

Иван поднялся, поправил портупею.

– А тебе командира эскадрона мало, тебе комиссара корпуса подавай?

– Да мне и его мало, – загадочно ответила Наталья. – Бегите, Иван Васильич, а то без вас не разберутся, не туда наступать станут...

Иван тяжело вздохнул и потрусил к большой штабной палатке, куда уже подруливал приземлившийся аэроплан.

Сидящий на заднем сиденье Артем Шведов выбрался из аэроплана и, бледный, направился, покачиваясь, к палатке Лапиньша. Лётчик Курочкин зло посмотрел ему вслед и стал вытирать тряпкой матерчатый бок любимого аэроплана.

Шведов выпил залпом кружку воды, посмотрел на лежащего на походной кровати Лапиньша.

– Там пустыня.

– Где пустыня? – испуганно спросил Брускин.

– Везде.

– Не может быть! – воскликнул Брускин. – Посмотрите на карту.

Новик смотрел на комиссара, зло щур глаза.

– Ты и сам говорил, что у тебя по биографии, или как там её, чёрт, по феографии, отлично было? Говорил?

Брускин растерянно смотрел на карту и бормотал еле слышно:

– Ну да, конечно, вспомнил... Тогда у меня случилась ангина, и бабушка не пускала меня на занятия... Бабушка, бабушка...

– А я говорил – давайте штабистов из бывших возьмём! – возмущенно забасил Шведов. – Эх, если б мы морем шли... Там, на море, всё ясно, а тут...

Лапиньш открыл глаза и неожиданно улыбнулся.

– Не нато ссориться, – попросил он. – Этим картам твести лет. За это время высокли реки, опмелели моря. Там, кте пыли леса, теперь пустыни, а кте пыли пустыни – коры. Не надо ссориться... Мы пойтём вперёт терез пустыню...

– Каракорум, – подсказал Брускин.

– Как? – спросил Иван.

– Каракорум, – повторил Брускин.

Иван не решился произнести вслух это слово и плюнул с досады. Комкор Лапиньш утомлённо прикрыл глаза.

Пустыня Каракорум. Сентябрь – октябрь 1920 года.

Новик и Ведмеденко соорудили что-то вроде тента из одеяла, привязанного концами к воткнутым в песок саблям и карабинам, и лежали распластано и неподвижно, с закрытыми глазами, но не спали.

– У моему организьму, Иван, немае ни капли воды, – поделилс Ведмеденко.

– Это почему ты так решил? – спросил безразличный Новик.

– Та я вже три дни нэ пысаю, – признался Ведмеденко. – А коли иду, то шурудю, як папир.

Иван с усилием повернул голову и даже приоткрыл один глаз.

– Що це такэ папир, Коль?

– Та то, що вы, кацапы, зовэте бумагою, – объяснил Ведмеденко.

Новик не обиделся и предложил:

– Ты б лучше спел, Коль...

Ведмеденко повернулс на бок и, печально глядя на слюдяное марево над бесконечными до горизонта песками, запел:

Реве та стогне Днипр широкий,

Сердитый витир завива...

Но сорвался, закашлялся, огорчённо замолк.

Солнце поднималось на востоке, окрашивая пустыню в революционный цвет, но кавалеристам было не до красоты. Ехали рядом на худых, понурых лошадях Брускин и Новик.

– Лапиньш совсем плох, боюсь... – Брускин не стал договаривать.

– Да уж скорей бы Индия, – вздохнул Иван. – Там, я слыхал, чудеса всякие, лекари, колдуны...

– Ну, во-первых, это и есть Индия. Пустыня Каракорум – это...

– Да какая это Индия? – взорвался Новик. – Зачем нам такую Индию освобождать?! От кого? Втыкай вон красный флаг, объявляй советскую власть – никто слова против не скажет! Нет, Григорь Наумыч... – Иван осёкся и замер:на фоне восходящего солнца им наперерез двигался длинный верблюжий караван. Иван пришпорил лошадь и первым поскакал к нему.

– …Они не индусы, а персы, – перевёл Брускин Шведову слова бородатого старика в халате. – Они возвращаются с товарами из Китая к себе в Персию.

– Спросите его, когда кончится эта проклятая пустыня, – попросил Шведов.

– Энд Каракорум... Энд... Вер из? – спросил Брускин.

– This is not Karakoruim, your honour, this is Tar desert, – вежливо поправил Брускина перс.

Глаза у комиссара стали круглыми.

– Что он сказал? – торопил с переводом начштаба.

Брускин молчал.

– А ты что, не понял? – не выдержал Новик. – Перепутали всё! Может, мы и не на Индию вовсе идём!

Пустыня Тар. Сентябрь – октябрь 1920 года.

Сидя на лошади и держа верблюда за длинную узду, Иван подвёл его к сидящей на подводе Наталье. Перекинутые через спину, по бокам верблюда висели кожаные мешки. Наталья была измучена этой проклятой пустыней и стеснялась сейчас Ивана. Да и он старался не смотреть на неё.

– Это, Наталь Пална, – заговорил он смущённо, – тут вода... тебе... Попей, помойся... Ну и вообще...

Лёжа в тачанке, умирал Лапиньш. Впрочем, кажется, умирали все. А если и не умирали, то сходили с ума точно.

Новик смотрел вперёд и видел родную Волгу с дымящим пароходом посредине.

Ведмеденко видел тихий Днепр с белёными хатками на берегу.

Китаец Сунь видел жёлтую Янцзы.

Начштаба Шведов – хмурую, седую Балтику.

– Глядите, лес! Лес впереди, лес! – истерично закричал кто-то.

– Замолчи, дурак! – оборвали его. – Не понимаешь – это мираж. Мы его, может, тоже видим, а молчим.

А комиссар Брускин о своем мираже никому не рассказывал. Он видел гигантский дом-башню, сверкающую стеклом и металлом, а на вершине её – огромную скульптуру Ленина, указывающего туда, куда они сейчас шли. Это придавало Брускину сил и делало его счастливым. Брускин улыбался.

– Лес! Глядите, лес! – кричал всё тот же дурак, но никто не обращал на него внимания, так он всем надоел. Все видели приближающийся, стоящий плотной зелёной стеной тропический лес, но, измученные миражами, красноармейцы давно не верили глазам своим. И даже когда вошли в лес, обдираясь о ветки и сучья, и стали вдыхать полными лёгкими влажный и прохладный воздух - ещё не верили, а поверили, только когда лошади сами вышли к широкой, спокойной реке, вошли в неё и уткнулись мордами в воду.

Глава третья

Индия. Штат Раджастхан. 22 октября 1920 года.

Луна была огромная и сияла, как хорошо начищенное самоварное золото. От её света всё вокруг – высокая трава, широкие пальмовые листья и спокойная река – казалось позлащённым. А над золотом реки плыл золотой голос Ведмеденки:

Дывлюсь я на нибо

Тай думку гадаю,

Чому я не сокил,

Чому ж не летаю.

Коли б мни, Боже,

ты крыла бы дав,

Я б землю покинув

тай в нибо взлитав.

Чистые, отдохнувшие, успокоенные тем, что дошли наконец до намеченной цели, красноармейцы лежали на берегу и слушали волшебной красоты украинскую песню.

Иван и Наталья стояли на опушке густого чёрного леса и тоже слушали. Наталь прислонилась спиной к пальме и легонько покачивалась. Она была в гимнастёрке с разговорами, в юбке и сапогах, но на плечи накинула неуставную красную косынку. Иван стоял метрах в трёх от неё, курил.

– Прямо не верится, в Индии мы... – задумчиво проговорила Наталья.

– Чего не верится-то? – пожал плечами Иван. – Шли, шли и пришли. А намнём англичанке холку, поставим тут советскую власть – и дальше двинем.

– Дальше? – грустно спросила Наталья. Похоже, ей было здесь так хорошо, что совсем не хотелось идти куда-то дальше.

– Ясное дело – дальше! – уверенно продолжал Новик. – Мне вот Григорь Наумыч рассказывал, что есть одна страна, название забыл, так там все звери – с торбами! Еду в них носят, детёнышей, всё носят в торбах этих. Тоже там люди живут, тоже небось от капитала маются... А Америка? Я как про эту гадину услышу, аж дышать не могу от злости! Доберёмся и до неё...

– А дальше? – с ещё большей грустью в голосе спросила Наталья.

– Что дальше? – На безмятежном Ивановом лбу возникла ниточка сомнения. – Дальше вон... – Он поднял глаза на луну. – Сделают аэроплан побольше, заведёт летчик Курочкин мотор, и полетим...

Он махнул рукой:

– Да на наш век и тут делов хватит.

– А вам бы не хотелось, Иван Васильевич, просто так пожить, тихо, мирно, с женой, с детишками, в домике своём?..

Иван снисходительно улыбнулся.

– Не, Наталь Пална, я человек военный. Драться стал сразу, как пошёл. Братишку старшего по башке горшком со сметаной огрел – еле откачали Ваську... А потом, если день какой не подерусь, аж не сплю, ворочаюсь... Суну кому из братьев зуботычину, он орёт, а мне – спится. Постарше, конечно, поспокойней стал, а всё одно... Ныть рука начинает, как долго за шашку не берусь.

– Какой вы, Иван Васильевич... – Наталья в задумчивости покачала головой.

– Да ты не подумай, Наталь Пална, я ж не просто так, а за справедливость! Васька-то горшок упёр – хотел сам сметану вылакать.

Наталья медленно пошла вдоль опушки. Иван с прищуром поглядел на нее и пошёл следом.

– Ой! - сказала вдруг Наталья испуганно и остановилась. Перед нею словно по волшебству вырастала из травы змея. Она росла, покачиваясь, раздувая капюшон.

– Стоять! – шёпотом приказал Иван, плавно вытаскивая из ножен шашку. Змея вдруг зашипела, и Наталья инстинктивно выставила перед собой руку. В ответ кобра бросилась в атаку. Но между этими двумя действиями лежало действие Новика – он коротко и резко взмахнул шашкой. Голова змеи взлетела высоко и упала где-то невидимая, а обезглавленное туловище, скручиваясь и извиваясь, билось у ног Натальи. Испуганно и брезгливо она прижала ладонь ко рту и отвернулась. Иван вытер шашку пучком травы и опустил в ножны.

– Я этой заразе в Туркестане столько бошек посшибал... Как репейнику...

Он подошёл к Наталье близко, взял её правой рукой за талию и властно притянул к себе. Она покорно положила голову ему на плечо и спросила шёпотом:

– Стало легче-то?..

– Маленько полегчало, – согласился Иван.

Кто-то бежал в их сторону.

– Григорь Наумыч, – подсказала Наталья и попыталась легко, необидно высвободиться из объятий.

Брускин бежал челноком, то исчезая в чёрной тени леса, то возникая в лунном свете, но вдруг запнулся обо что-то и упал, исчез в высокой траве.

– Григорий Наумович! – испугавшись и сжалившись, подала голос Наталья.

Брускин торопливо поднялся, отряхнулся, подошёл и быстро, деловито заговорил:

– Это вы, Иван Васильевич, добрый вечер. Наталья Павловна, вы провели ревизию портретов членов ЦИКа?

– Провела, – с готовностью ответила Наталья.

– Что у нас с Лениным?

– Плохо, Григорий Наумович, – нахмурилась Наталья. – Ни одного Владимира Ильича. Ни Троцкого, ни Бухарина, ни Каменева с Зиновьевым, один большой ящик со Сталиным...

– Что ж, Сталин так Сталин, – со вздохом проговорил Брускин. Он не мог оставить вдвоём Наталью и Новика.

После известных нам неприятностей в Гималаях и потерь живой силы при переходе через пустыню состав особого корпуса уменьшился не только численно, но и сократился организационно – теперь в нём было только три не полностью укомплектованные кавалерийские дивизии. По этой же причине были назначены новые командиры. В первый на своём пути индийский населённый пункт Иван Васильевич Новиков вступил в должности комдива.

Штат Раджастхан. Селение Курукшетр. 1 ноября 1920 года.

Курукшетр сплошь заполонили подводы, пушки, тачанки и снедаемые любопытством к чужой жизни красноармейцы. Индийцы ошалели от непрошеных гостей, которые щедро угощали их сухарями, сахаром, табаком, и в свою очередь давали пожевать бетель, одаривали кокосовым вином. Бойцы заходили в хижины, похожие на украинские мазанки, но не белёные, и нищие до боли в груди, выходили во двор, вздыхали, обсуждали.

– А ты говоришь – три урожая! У нас в деревне последняя голытьба и та лучше живёт. Вот тебе и три урожая!

– А ты разве не слыхал, что Брускин говорил: у них свои попы, свои помещики, а сверху ещё англичанка. И все с бедного индуса шкуру дерут.

– Да не нужны они, три урожая! У нас хоть в бедности, зато зимой на печке отоспишься, заодно бабе пузо намнёшь.

– Да у них детишек, гляди, не меньше нашего.

– Когда только успевают?

– Это было б желание, а успеть всегда можно.

Особенно много собралось народу у слона. Двое жёстоко спорили:

– А что? Валенки ему свалять, тулуп из овчин пошить – вот и перезимует!

– Это ж сколько овчин пойдет, ты посчитай!

– Ничего, собрать можно. А зато дров на нём привезёшь! За один раз возов пятнадцать небось уволокёт. Ух, и сила! А навозу от него сколько – это ж страшно подумать. Не, назад пойдём, я одного возьму, точно!

– А всё говорили: Индия – страна чудес, – недовольно ворчал комдив Колобков. – А где они, эти чудеса? Даже куры вон как у нас.

И он махнул рукой в сторону мирно копающихся в пыли трёх хохлаток и одного кочета. Те испугались, видно, и, шумно захлопав крыльями, вдруг взлетели вверх свечкой и застыли, порхая, в зените. Колобков задрал голову и смотрел, открыв рот, придерживая рукой будёновку, чтобы не свалилась.

…На выезде из села красноармейцы что-то весело и споро строили, там пели пилы, стучали топоры. Брускин разговаривал со старым индийцем по-английски и переводил комдивам Новикову, Колобкову и Ведмеденко.

– Он говорит, что их селение несёт на себе, как это... проклятие... Потому что здесь произошла однажды страшная битва. Во-он там, на том поле. Одно войско возглавлял бог Кришна, а другое лучший из людей... Арджуна...

– Это как же... бог с человеком воевал? – не понял Новик.

– Да сказка это, – усмехнулся Колобков.

Скорбно глядя на то поле, индиец продолжал медленно говорить, а Брускин переводил, с трудом подбирая слова:

– И в одном войске и в другом были отцы, и дети, и родственники... И они убивали друг друга. С тех пор над селом лежит проклятие!

– Гражданская, значит, – сообразил Колобков. – Когда это было-то?

Брускин перевел. Индиец ответил. Брускин не поверил и переспросил. Индиец повторил. Брускин улыбнулся и перевёл:

– Пять тысяч лет назад!

Все весело захохотали. Индиец смотрел удивлённо.

– Памятливый вы народ, индусы, ох памятливый! – прокричал ему сквозь смех Колобков.

– Нам нужен очень бедный человек, – вновь обратился Брускин к индийцу.

– У нас все бедные, – с достоинством ответил тот.

– Нам нужен самый бедный человек, – настаивал комиссар.

Старик задумался, посмотрел по сторонам и показал пальцем на бредущего в их сторону человека. Бедняга был так худ, что его покачивало при каждом шаге, а его обтянутый кожей скелет не был обременён и единой ниткой мануфактуры. Колобков присвистнул от удивления. Ведмеденко почесал стриженый затылок.

– Вот уж правда, гол, как сокол, – высказался Новик.

На следующий день на выходе из села была устроена арка, украшенная кумачом и пальмовыми ветками. В центре наверху был водружён обрамлённый цветами портрет Сталина. Рядом на небольшой кумачовой трибуне стояли комиссар Брускин и начштаба Шведов, а между ними, поддерживаемый плечами, тот самый бедный селянин. Впрочем, узнать его было непросто, потому что был он одет с головы до ног в новенькую красноармейскую форму.

Брускин выступал горячо и страстно, сжимая в руке кожаный картуз:

– Советская власть сделала свой первый шаг по полуострову Индостан! Пройдёт совсем немного времени – и многострадальный индийский народ с нашей братской помощью сбросит со своей шеи тяжкое английское ярмо и вольётся в ряды советских народов земного шара!

Иван сидел на лошади во главе своей дивизии.

– Наталь Пална! – окликнул он Наталью, проезжающую мимо шагом на своей белой кобыле.

Наталья улыбнулась и подъехала.

– А

– Это кто такой? – Новик показал пальцем на портрет Сталина.

– Эх, комдив, комдив, – покачала головой Наталья. – Уж кто-кто, а ты должен знать. Это же товарищ Сталин, наш наркомнац.

– А индусы говорят – Ленин, – понизив голос, сообщил Новик.

– Так разве ты не понял: у нас весь ЦИК в Гималаях под землю провалился, остался один ящик со Сталиным. А наглядная агитация нужна? Нужна. Поэтому Григорь Наумыч решил вешать Сталина, а индусам говорить, что это Ленин. Во-первых, они его все равно не видели, а во-вторых, дело ведь не в отдельном человеке, правда? Сталин – это Ленин в Индии, так Григорь Наумыч сказал. Понятно?

– Понятно, – соврал Новик, чтобы не выглядеть совсем дураком.

Под звуки духового оркестра торжественным маршем уходили кавалеристы парадным строем из Курукшетра, отдавая честь стоящим на трибуне и устраивая толчею при входе под арку. Когда простыл след последнего красного кавалериста и в Курукшетре вновь стало тихо, в одном из дворов пожилая женщина бросила на землю горсть земли, подняла голову кверху и позвала парящих в небе кур:

– Кери-кери-кери!

Птицы тут же послушно опустились на землю и стали по-куриному мирно кормиться.

Над крышей одной из хижин неохотно трепыхался красный флаг. Над дверью была прибита выкрашенная в красный цвет фанерка, на которой белым было написано – вверху на хинди, а ниже по-русски: "Курукшетрский сельский Совет". Посреди хижины стояли стол и стул. На столе – чернильница с ручкой, бухгалтерская книга, счёты, наган и даже телефонный аппарат с обрезанным шнуром. У стены на полу лежали аккуратно сложенная гимнастерка и галифе, стояли ботинки с обмотками и будёновка. Скрестив ноги, на стуле сидел прямо и неподвижно голый председатель.

Штат Раджастхан. 7 ноября 1920 года.

Третью годовщину революции наши кавалеристы отметили долгожданной встречей с английскими колонизаторами.

– Англичанка! Англичанка! – возбуждённо сообщали друг другу кавалеристы и бросали нетерпеливые взгляды на Новика. Тот смотрел в бинокль. По руслу небольшой, бегущей среди джунглей речушки двигались верховые, человек десять. Они были белые, в светло-песочных костюмах и пробковых шлемах, вооружённые.

– Ну, матушка, сподобилась, – проговорил Новик, опустив бинокль, и запел: – Эскадро-он! Шашки наголо! Пики к бою! Вперёд – марш-марш!

Новиковцы скатились в глубокую пойму и понеслись по воде навстречу ненавистному врагу. Блестели на солнце поднимаемые копытами лошадей брызги, блестели клинки. Иван скакал первым. Англичане щурились на солнце, прикладывали ладони ко лбу, пожимали плечами, недоумённо переговаривались.

Следует признать, что сверхсекретность великого похода полностью оправдала себя в большом и в малом. Англичане говорили: i don't beleve my eyes (я не верю глазам своим). И не верили, а напрасно.

Они видели синие звёзды на будёновках и "разговоры" на гимнастёрках, красные флажки на пиках, и их всё больше поражал столбняк.

(У современного читателя наверняка возник вопрос: почему звёзды на будёновках красноармейцев синие? Наше мифологизированное сознание не допускает в данном случае иного цвета, кроме красного. А между тем синий цвет был, так сказать, родовым цветом кавалерии. И звезды на будёновках бойцов Первого особого кавалерийского корпуса, естественно, были синими. Как у пехоты – малиновыми, в инженерных войсках – чёрными, а у авиации голубыми. Прим. автора)

– Red! Red! – закричал вдруг, придя в себя, один из англичан, стал стаскивать с плеча винтовку, и Новику пришлось скинуть карабин и выстрелить. Пуля попала неразумному англичанину между глаз, и он опрокинулся в седле и повис в стременах.

– Сподобилась, матушка! – воскликнул Новик, подскакивая и скидывая с седла одного, другого, одновременно разоружая их. Остальные красноармейцы занялись тем же, весело переговариваясь и покрикивая на ничего не понимающих, отупевших англичан.

Иван подъехал к третьему, невысокому, рыжеватому, с усиками и бородкой клинышком, одетому в белый полотняный костюм, с белой же широкополой шляпой на голове. Он смотрел на Ивана во все глаза, от восхищения и восторга приоткрыв рот. Новик даже смутился.

– Что буркалы выставил, морда английская? – проворчал он недовольно. – Где оружье твоё?

Винтовки за спиной этого англичанина не было. Он вдруг обхватил Ивана обеими руками за шею, притянул к себе и трижды крепко поцеловал в усы, после чего закричал на чистом русском языке с лёгкой весёлой картавинкой:

– Родненькие вы мои! Братья православные! Сколько невидимых миру слёз пролил я, сколько тяжких дум передумал! Свершилось! – Незнакомец размашисто перекрестился. – Сбылась мечта самодержавцев российских: попирает священный русский сапог землю басурманскую! Хлеб да соль вам, витязи! Низкий вам поклон от многолетнего английского пленника Афанасия Шишкина!

И незнакомец поклонился низко, насколько это возможно было сделать, сидя в седле.

…Шишкин сидел в штабной палатке, окружённый со всех сторон командирами корпуса. На полу в раскрытом кожаном саквояже лежали яркие украшения, старинные, диковинной формы кинжалы и почему-то несколько колод карт. Со счастливым восторгом Шишкин смотрел на всех и от счастья болтал в воздухе ногой. Похоже, он не понимал, что его допрашивают. Вёл допрос Шведов.

– Имя?

– Афанасий.

– Полностью.

– Афанасий Шишкин. Тимофеев сын, хотя это ещё как посмотреть.

– Где, когда родился?

– В Санкт-Петербурге. Мая месяца пятого числа одна тысяча восемьсот семидесятого года от Рождества Христова.

– Надо говорить – новой эры, – хмуро поправил Шведов.

– Новой, разумеется новой! – Шишкин оглядел всех с благодарным восторгом.

– Ты в Индии-то как оказался? – вмешался в ход допроса Колобков.

– О, это ужасная история! Мой папаша, князь Долгорукий, поехал в Индию на охоту к своему приятелю, радже бомбейскому, будь он неладен. Было это, дай Бог памяти, в одна тысяча восемьсот девяносто четвёртом году. И меня взял с собой, оболтуса великовозрастного, чудес захотел посмотреть. Не успели мы на охоту поехать, как вдруг известие: августейший император Александр Третий почил в бозе. И мой папаша, хотя покойный его и не жаловал, оставил меня у раджи с обещанием скорого возвращения – и тю-тю...

– Как, говоришь, папаши твоего фамилие было? – перебил его Шведов.

– Князь Долгорукий, – с готовностью напомнил Шишкин.

– Никто, братки, Долгорукого князя не расстреливал? – обратился Шведов к комдивам.

Те задумались.

– Сколько их было, разве всех упомнишь, – буднично отозвался Колобков.

Шишкин затих и попытался втянуть голову в плечи. Возникла пауза, в продолжение которой допрашиваемый явно страдал, а допрашивающие явно получали от этого удовольствие. Кроме, пожалуй, Новика. Он брал из саквояжа Шишкина то один кинжал, то другой, пробуя их в руке, и так был этим увлечён, что, кажется, ничего не слышал.

– Что... у нас действительно всё так далеко зашло? – спросил Шишкин осторожно.

– А вам ничего не рассказывали ваши английские господа? – теряя терпение, спросил Брускин.

– Видите ли, – осторожно начал Шишкин, – Англия – исторический враг России. Врагам можно служить, но верить им нельзя! Говорили кое-что, разумеется... Что в пятом году в Москве были беспорядки... И в семнадцатом, если я не ошибаюсь. Но они до того договорились, что, мол, государь император Николай Второй... Да у меня язык не поворачивается пересказать всю эту чушь!

– В одна тысяча девятьсот семнадцатом году новой эры в России совершилась Великая Октябрьская социалистическая революция! – торжественно и раздельно, как при чтении приговора, говорил Брускин. – Царской России нет, а есть Россия новая, Советская, государство рабочих и крестьян!

– Ах во-от оно что, – удивлённо протянул Шишкин. – А я смотрю – что-то... Господа!

– Громадяне! – зычно поправил его Ведмеденко.

– Господа громадяне, а ведь князь Долгорукий не мой отец, – с доверительной улыбкой сообщил Шишкин. – Он, может, и думал, что он мой отец, но я-то так никогда не считал. Мой бедный покойный отец был истопником в Мариинском театре. Мамаша же была там балериной. Говорят, что князь ухаживал за мамашей. Возможно. Но ума не приложу, кто сумел внушить князю, что он мой отец.

– Это как же его держать? – спросил вдруг Новик, вертя в руках большой кинжал со странной рукояткой.

– Вот так. – Шишкин вложил кинжал в руку Ивана. – Это куттар, нож для пробивания кольчуги. Я выиграл его у одного раджи. – Шишкин был рад, что появилась возможность отвлечься от неприятного разговора. – Я вам его дарю, Иван Васильевич.

– Скажите, господин Шишкин, вы нарочно картавите? – выкрикнул вдруг Брускин.

Шишкин задумался над странным вопросом.

– Зачем же нарочно? С детства. Это, пожалуй, наследственное. Папаша картавил и я...

– Который папаша? – закричал Брускин.

– Оба, – нашёлся Шишкин. – Князь от рождения, а истопник, он пил очень и однажды в драке откусил себе кончик языка...

– Снимите шляпу, Шишкин! – потребовал вдруг Брускин.

– Пожалуйста, – повиновался допрашиваемый, и снял шляпу.

Шишкин был крупно лыс – рыжеватые волоски остались лишь с боков и сзади. Но дело было не в этом. Дело было в том, что Шишкин как две капли воды походил на Ленина.

– Вылитый Владимир Ильич, вылитый! Как шляпу снял, меня ноги сами подняли – Ленин! – делился потрясенный Шведов.

Брускин нервно ходил по палатке.

– А может, была двойня? – высказал догадку Колобков.

– Кто? – спросил Шведов.

– Ну, Ленин и этот Шишкин. Детей разлучили, сколько таких историй было...

– Вы с ума сошли, товарищ Колобков! – закричал Брускин. – Вы понимаете, что вы говорите!

Новик оторвался от разглядывания куттара.

– Из-за чего сыр-бор, не пойму? – спросил он. – Ну похож и похож. У нас в деревне один мужик на царя Николашку был до ужаса похож, и ничего...

– Да, есть теория мистического толка, что у каждого человека на земле есть свой двойник. Но это же идеализм! Он же свой день рождения по старому стилю назвал. А по-новому получается - двадцать второго апреля тысяча восемьсот семидесятого года. Вы понимаете, день в день! – не находил себе места Брускин.

– Ну вот и я говорю, – пожал плечами Колобков.

– Двух Ленинов быть не может, – убеждённо проговорил Шведов.

– Так и треба робити. Першего разстреляти, а другий хай живе, – предложил Ведмеденко.

Новик сунул куттар за голенище сапога.

– А он, между прочим, обещал Лапиньша вылечить... И расстреливать его я не дам. – Иван вышел из палатки.

…Иван и Шишкин плыли в лодке вниз по течению широкой мутной реки.

– Нет, Иван Васильевич, это страна не для нормальных людей вроде нас с вами, – откинувшись назад, говорил Шишкин. – Если бы вы знали, как я устал от этих бесконечных чудес. Вот, к примеру, колдунья, к которой мы плывем. Она излечила меня от геморроя. Скверная болезнь, я вам скажу, ни самому посмотреть, ни людям показать. Я лечился в Баден-Бадене, в Карловых Варах у лучших профессоров. Ванны, клизмы, пилюли. Культурное лечение. А здесь? Пришёл я к этой даме, а она не то что осматривать, она спрашивать не стала! Дала мне какой-то цветок. Я тут понюхал, а там – всё прошло. Это ли не дикость, Иван Васильевич?

– Слышь, Шишкин, а ты как тут, с индусочками баловался? – поинтересовался Иван.

– Что скрывать, Иван Васильевич, было, – признался Шишкин смущённо.

– Ну и как они?

– Ах, Иван Васильевич, по праву старшего по возрасту я вам скажу: женщина должна быть белой. Если бы был здесь ханом и имел огромный гарем, то, поверьте мне, без колебаний отдал бы его за один поцелуй русской женщины.

Иван недоверчиво покосился и вытянул шею, всматриваясь. Неподалеку в стремнине их догонял плывущий человек. Он то появлялся над поверхностью, то исчезал, то вдруг начинал крутиться. Шишкин снисходительно улыбнулся.

– Не волнуйтесь, Иван Васильевич. В этой варварской стране покойников не хоронят, а сжигают. А самых бедных – шудров всяких, парий – просто бросают в воду. Так что катать здесь барышню в лодке я бы вам не посоветовал...

– Да он живой! – закричал Новик, бросая руль и стягивая гимнастёрку.

– Иван Васильевич, вы с ума!.. – завопил Шишкин, вскакивая и хватая за руку Ивана. – Посмотрите, там же черепахи!

Иван замер, всматриваясь. Плывущий труп сопровождала стая черепах, огромных, жирных, неуклюжих, кормящихся остатками мяса на костяке, они-то и заставляли его нырять, вздрагивать, переворачиваться.

– Ах вы твари! – закричал Иван, выхватил наган и стал выпускать в них пулю за пулей.

– Иван Васильевич, я вас умоляю! – взмолился Шишкин.

– Да пошёл ты! – возмутился Иван, расстреляв все патроны. – Коров не тронь, обезьян не тронь, этих тварей не тронь! Кого же в твоей Индии трогать можно?

– Никого, – ответил Шишкин испуганно и кротко.

К обиталищу колдуньи – вырубленному в скале гроту – вела узкая тропка среди деревьев и густого кустарника. Шишкин шёл первым.

– Кобра! – пискнул он вдруг, и не успел Новик глазом моргнуть, как Шишкин уже висел, держась за сук, и его поджатые ноги были на уровне головы Ивана. Перед ним стояла в боевой стойке огромная королевская кобра. Она покачивалась из стороны в сторону и шипела, но не угрожающе, а скорее хозяйски-царственно. Не отрыва взгляда от её круглых глаз, Новик плавно вытаскивал шашку из ножен.

– Ива-ан Васи-ильевич, – тоненько скулил вверху Шишкин.

Но Иван не слышал, он уже заносил саблю для удара.

– Не надо! – визгливо крикнул Шишкин в тот момент, когда сабля описывала мгновенный полукруг...

Кобры не было. Иван удивлённо смотрел по сторонам и нигде её не обнаруживал. Он в ярости кинул шашку в ножны, выхватил из-за голенища сапога нагайку и хлестанул по круглой заднице Шишкина.

– Ай! – закричал Шишкин и свалился на землю.

– Не говори под руку! Не говори! – Иван успел хлестануть Шишкина ещё пару раз, пока тот не вскочил и не скрылся за изгибом тропки.

– Говорят, ей триста лет, – с выражением ужаса на лице прошептал Шишкин. В тёмном и мрачном жилище с вырубленными из камня фигурами богов со звериными телами и человеческими головами и наоборот сидела у горящего очага женщина в тёмно-вишнёвом платье и венке из лотосов. Лицо её закрывала густая чёрная кисея.

– Это одежда смерти, – шепнул Шишкин. Сложив ладони, он коснулся ими своего лба, груди и каменного пола и громко приветствовал: – Намасте!

Колдунья повела головой, нюхая воздух, и что-то ответила.

– Узнала! – обрадовано шепнул Шишкин и торопливо заговорил на хинди.

С настороженным недоверием Новик смотрел по сторонам.

- Она просит дать ей какую-нибудь вещь больного, - прошептал Шишкин. Иван вытащил из-за пазухи будёновку Лапиньша. Держа её перед собой, Шишкин побежал на цыпочках к колдунье. Она щупала будёновку, мяла, нюхала и наконец сказала что-то. Шишкин удивлённо переспросил. Она повторила.

– Она говорит, что может его вылечить, но лучше ему умереть своей смертью, потому что, если она его и вылечит, его всё равно убьют на третий день.

– Кто? – удивился Новик.

– Его убьют айсуры. Это... злые духи. У него потом будут неприятности с перевоплощением.

Иван усмехнулся:

– Ты скажи ей – пусть лечит, а своего комкора мы защитим. Тем более от духов.

Колдунья опустила голову, и Шишкин на цыпочках же подбежал обратно к Ивану.

– Деньги давайте, – зашептал он.

Иван вытащил из кармана галифе горсть царских золотых червонцев, отдал Шишкину.

– Эх, червончики, с вами бы сейчас в первопрестольную, – успел прошептать Шишкин, прежде чем вновь побежать к колдунье.

Что-то заставило Ивана оглянуться. Кобра, та самая, стояла за его спиной, готовясь к прыжку. Иван выхватил шашку. Змея мгновенно упала и шмыгнула куда-то, пропав в темноте. Выставив перед собой оружие, Новик озирался по сторонам, отовсюду ожидая атаки. А змея поднялась по руке колдуньи и обвила её шею. Шишкин побелел от страха, стоя рядом, но от того же страха не мог сдвинуться с места. Колдунья что-то сказала.

– Кангалимм спрашивает, кто хотел убить её маму, – блеющим голоском перевёл Шишкин.

– Скажи ей, знаешь, где я её маму видел? – зло ответил Иван.

Шишкин посмотрел на Ивана в ужасе.

Колдунья стала вдруг подниматься и пошла к Новику – прямо через пламя очага. Это была высокая статная женщина. Змея тут же заняла её место, свернулась клубком на атласной подушке. Колдунья подошла к Ивану близко, подняла свою чёрную, с длинными пальцами руку и стала расстёгивать гимнастёрку на его груди.

– Стойте, не шевелитесь! – умоляюще прошептал Шишкин, который оказался уже рядом.

– Щекотно, – пожаловался Новик, с трудом сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

Колдунья нащупала три крупные родинки на груди Ивана и вдруг сложила перед ним ладони и поклонилась. Шишкин торопливо переводил:

– Она говорит, что знала вас в её прежней жизни... Это я вам потом объясню, Иван Васильевич... Э-э... между прочим, она называет вас маха саиб – великий господин... Значит, в той жизни вы были полководцем у одного царя, а она у него была наложницей... И вы, Иван Васильевич, её полюбили, а она вас... Э-э... А царь вас обоих за это заживо замуровал в стену. Чёрт побери, прямо опера Аида...

Глава четвёртая

Не капли, но потоки дождя изливались на джунгли с низкого беспросветного неба. Лошади вошли в лагерь понуро и устало, и так же понуро и устало сидели на них возвращавшиеся из разведки красноармейцы.

Мокрый до нитки Иван сполз с лошади, вошёл для доклада в палатку Лапиньша, скоро вышел и побрёл к себе. Сочувственно улыбаясь и покачивая головой, наблюдала за ним Наталья из большой женской палатки.

Что-то взорвалось на небе громом, как всегда, неожиданно, Наталья вздрогнула и чуть не перекрестилась. Иван, покашливая, прошёл совсем рядом с открытым пологом палатки и не заметил её, а Наталья увидела, как бьёт его дрожь, и услышала, как стучат его зубы.

Наталья оглянулась. Все женщины спали. Она накрылась шинелью с головой и побежала к маленькой выцветшей Ивановой палатке.

Он уже спал, но скорее это был не сон, а забытье. Он скрючился на брезенте под шинелкой, и его по-прежнему била дрожь.

– Иванушка, – нежно прошептала Наталья, осторожно прилегла рядом и обняла его. Иван блаженно улыбнулся в своём бреду, но тут же почувствовал, что это явь, и глаза его резко открылись.

– Наталь Пална! – пробасил Новик потрясённо и простужено.

– Грейся об мен и спи, – улыбаясь, попросила Наталья. Иван блаженно застонал.

Дождь прекратился к вечеру, и стало так тихо, что было слышно, как дышит благодарная парящая земля. Красноармейцы выбирались из палаток, потягиваясь, блаженствуя и не разговаривая, чтобы не нарушать эту благословенную тишину.

Теперь Наталью колотило, но уже иной, горячей дрожью. Она извивалась под Иваном, задыхаясь и умоляюще на него глядя, и шептала прерывисто:

– Я не смогу... Я закричу...

– А где Новик-то? – негромко спросил кто-то на другом конце лагеря, но здесь было слышно.

– Дрыхнет, – ответили там же.

– Ва-анечка... Закричу... – шептала Наталья.

Иван любил неожиданно строго и сосредоточенно.

– Кусай руку, – шепнул он. – Не эту, правую...

– Откушу... – предупредила Наталья, и в глазах ее были одновременно счастье и ужас.

– Хрен с ней, – без жалости сказал Иван.

Была ночь, на небе высыпали бесчисленные и огромные индийские звёзды, и джунгли окрест наполнились звуками ночной звериной жизни. Иван с Натальей отдыхали. Она лежала у него на плече и рассказывала женским счастливым шёпотом:

– И мужа мне батюшка нашел из наших же, дьячка. Ой мамушки, противный! Щипался!

Иван удивленно покосился.

– Зачем?

– Не знаю. От злости, наверно... Спасибо Григорь Наумычу: когда мимо нашего села красные проходили, пожалел меня, в заместители взял, никому не сказал, что церковного сословия. Так бы и сидела сейчас там... В Индии б не побывала... Тебя б не встретила... Ванечка...

Наталье стало страшно от этой мысли, и она обхватила Ивана, обняла его так, что косточки захрустели. Глаза её наполнились слезами прошлого страдания и нынешнего счастья. На глазах Ивана тоже выступили слёзы, но совсем иного рода, он боролся, не пускал наружу смех, который прямо-таки разбирал его.

– Ты чего, Вань?.. – Наталья забыла о своих слезах, заулыбалась. – Ну, чего? – не терпелось ей узнать. Сдерживаясь из последних сил, Иван сцепил зубы.

– Ну, Вань, ну, чего? – пытала Наталья.

– Да я всё никак не понимал, про чего эта поговорка, – сдавленно объяснил Иван.

– Которая, Вань, которая? – торопила Наталья, её тоже разбирал внутренний неудержимый смех.

– Кому поп, кому попадья, а кому... по-по-ва дочка, – пропел Иван, и они обнялись, уткнулись друг в дружку, заглушая хохот.

В разных местах спящего лагеря прохаживались часовые, а у палатки Лапиньша стояли двое. Из палатки доносился богатырский храп.

– Эх и дает Казис Янович! – одобрительно улыбнулся один. – А раньше, бывало, стоишь и слушаешь – жив ещё или уже помер.

– В здоровом теле – здоровый дух, – объяснил другой, и они разом посмотрели вверх. В густом ночном воздухе зашелестело что-то, и большая птица, похожая на самого крупного из голубей, витютня, села на вершинку шатровой палатки комкора. Она внимательно посмотрела на часовых и вдруг сказала отчётливо, почти человеческим голосом: "Кук-кук".

– Птица Гукук! – прошептал один из часовых. Другой вскинул винтовку, но птица вдруг открыла клюв и исторгла из себя пламя. Небольшое, правда, и как бы не пламя, а голубой округлый свет. После чего снялась и улетела, шурша крыльями о воздух.

Голые по пояс, а то и вовсе голышом умывались на рассвете красноармейцы в шумной ледяной воде небольшого водопада. Крякали от удовольствия, играли мускулами, смеялись. Комкор Лапиньш встал под падающую воду и стоял не двигаясь, блаженно закрыв глаза. На берегу сидел Брускин, в кожанке, с перевязанным горлом, и чистил белым порошком зубы.

– Это кто тебя так, Иван? – громко спросил Колобков, указывая на искусанную до локтя Иванову руку.

– Это?.. – Иван придумывал, что бы ответить, и придумал: – Обезьяна...

– Ну? Это как же?

– Да спал сегодня крепко после разведки, а она в палатку забралась... Да и не чуял.

– Крупная?

Иван посмотрел на шрамы.

– Да вроде крупная.

– Белая?

– Чего?

– Обезьяна, говорю, белая была?

Красноармейцы вокруг с интересом слушали разговор. Серьёзный тон давался Новику всё труднее.

– Где же ты видел белых обезьян? – спросил он.

– А звали её как? – прокричал сквозь смех Колобков. Красноармейцы взорвались смехом, и Иван не выдержал, тоже захохотал.

дорога была хотя и лесной, но широкой, и потому двигались быстро. Лапиньш ехал верхом в середине колонны. Рядом с ним был Брускин с перевязанным горлом. Их окружала тройная цепь всадников, которые посматривали по сторонам настороженно и зорко. Лапиньш говорил что-то улыбающемуся Брускину и смеялся во весь рот. Комкор преобразился. Теперь это был не смертельно больной и злой человек, а здоровяк – сильный, добродушный и весёлый.

– Жить! Тертовски хотется жить! – громко и оптимистично закончил он какую-то свою мысль.

Это были последние слова комкора Лапиньша.

Из воздуха возник вдруг непонятный звук, свист. Многие завертели головами, не понимая, что же это такое. Свистела летящая над головами стрела. Она появилась ниоткуда, материализовалась из воздуха и с коротким деревянным стуком вошла глубоко в грудь Лапиньша.

Лапиньш умер мгновенно – стрела попала прямо в сердце, да, может, к тому же она была и отравлена. Стрела торчала рядом с двумя орденами Боевого Красного Знамени словно третий орден – цвета её оперенья были такими же, как эмаль на ордене: красное, золотое, белое и чуточку чёрного.

– Комкора убили! – хрипло закричал Брускин, но и без него все поняли и почему-то очень испугались. В колонне началась вдруг паника, схожа с тою, которая случилась при землетрясении. Охрана Лапиньша крутила головами, не в состоянии понять: откуда? кто?

– Я видел! Это обезьяна! – закричал один из них и указал на удаляющуюся по верхушкам деревьев стаю обезьян.

– Контра проклятая! – Словно обезумев, с криками и проклятиями охрана сорвалась и поскакала следом. А в колонне продолжалась паника.

– Иван Васильевич! Я вас умоляю! – кричал Шишкин, пробиваясь к Новику. – Остановите их! Нельзя, нельзя в этой стране убивать обезьян!

– Дались тебе эти обезьяны! Мы в Гималаях бога повесили – и то ничего! – прокричал в ответ Новик, но Шишкин обнял его сапог и не просил – умолял.

– А, чёрт! – разозлился Иван и хлестнул лошадь.

Обезьяны скопились в старом, полуразрушенном храме, напрасно посчитав его безопасным убежищем, и теперь ужасно вопили, скача по перемазанным свежей кровью головам каменных богов. Красноармейцы палили беспрерывно – стоя, с колена и даже лёжа.

– Что вы, сволочи, сдурели? – орал Иван и с лошади охаживал нагайкой стрелков по головам, плечам и спинам, но они, как безумные, не чувствовали боли и стреляли, стреляли, стреляли.

На холмике красной земли стоял дощатый конусообразный обелиск с красной жестяной звездой наверху: "Лапиньш Казис Янович. 1879 – 1921" – было написано на нём. Склонив обнажённые головы, стояли рядами вокруг могилы командира красноармейцы. Трижды прогремел прощальный салют. Стало тихо.

Герой великого похода за освобождение Индии командир корпуса Казис Янович Лапиньш был похоронен недалеко от места гибели – в трёхстах километрах от города Удайпур, штат Раджастхан. После его трагической гибели в целях лучшей маневренности и скорейшего достижения поставленной цели корпус разделился на три равные части и стал двигаться в трёх разных направлениях. Дивизия, возглавляемая Шведовым, пошла на Ахмадабад (западное направление), Колобков стал наступать на Агру (центральное направление), и дивизия Новикова направилась на восток – на Бенарес.

Штат Раджастхан. Точное место не установлено. 23 февраля1921 года.

Передовой эскадрон дивизии Новикова выбрался из джунглей на чистое пространство и остановился, изумлённо взирая на маленький город-крепость. За его глинобитными стенами возвышались ажурные башенки дворца и башни минаретов.

– Как думаешь, Шишкин, за кого они? – спросил Иван, не отрывая изучающего взгляда от крепости.

– Ни за кого, – определённо ответил Шишкин, и Новик посмотрел на него как на идиота. – Иван Васильевич, – обиделся Шишкин, – я же вам объяснил: варварская страна, раннее средневековье! По-моему, это Ахмад Саид-хан, местный князь.

– И что делать будем? – с насмешкой во взгляде спросил Новик, для себя-то решив, что он будет делать.

– Ехать мимо, Иван Васильевич, ехать от греха подальше.

И вдруг в воздухе возник какой-то мелкий, еле слышный множественный свист. Иван не увидел, но понял, что это, сжал лошадиные бока шенкелями, рванул изо всей силы на себя повод, и лошадь высоко вскинулась на дыбы. В то же мгновение в беззащитное лошадиное брюхо вонзился десяток стрел, и она тяжело завалилась набок.

Иван лежал за крупом убитой лошади как за бруствером и смотрел по сторонам. Красноармейцы в панике бежали к лесу, оставляя убитых. Шишкина рядом не было. Иван посмотрел на оперенье стрелы. Оно было точно таким же, как у той, которая убила комкора.

– А ты говоришь – от греха подальше. А за Лапиньша кто отомстит?

Артбатарея била и била по крепости. Оттуда поднимался чёрный дым, были слышны женские крики, взлетали в небо диковинные птицы.

– Ты мне в стену бей! – кричал Новик командиру батареи, а сам всё прикладывал к глазам бинокль. Когда брешь в стене сделалась, на взгляд Ивана, достаточной, он привстал в стременах и закричал:

– Отомстим за товарища Лапиньша! Шашки наголо! Вперёд! Марш-марш! – и первым хлестанул своего нового, вороной масти коня.

– Отомстим! – поддержали кавалеристы командира и выскочили из зарослей на открытое пространство.

Какой-то молодой кавалерист на резвой кобыле вырвался вперёд Ивана, но тот догнал его, перетянул нагайкой по спине и прокричал зло и ревниво:

– Куда вперёд командира лезешь, сопляк!

Из-за стены ударил пулемёт, но было поздно – первые уже ворвались в крепость.

На узеньких улочках было много защитников, но почти все они были пешими. Иван рубил шашкой налево и направо, а тех, кого шашка не доставала, он доставал из нагана. У открытых ворот дворца